Нам нужен был человек с золотыми руками. Но как и где найти такого в современном мире? Куда только не обращались, ответ один: нет специалиста. Да и мастера сами уже не хотят работать. Отвыкли люди от работы… Вот такая вот напасть в современном мире…

А мы его нашли. Долго искали, но нашли… женщину с золотыми руками… Неожиданно встретили, когда ходили по строящимся домам.

Сначала договорились о цене. Много не просила. Это нас даже удивило. Потом договорились, когда и откуда её забирать.

На следующий день мы поехали за ней по адресу, который она дала. Ехали долго, проехали и заводские здания, по каким-то узким переулкам кружились, и, наконец, впереди увидели серое здание, которое оказалось общежитием. Вот оно и нужно было нам. Здесь отовсюду пахло древностью, нищетой, откуда-то шёл запах пива и отдавало болотной сыростью. Мы остановились около дома. Он был окружён диким кустарником. Стояла осень, поэтому ветки напоминали оленьи рога… И через всё это безобразие было слышно, как работал завод…

Дикий кустарник для городского пейзажа смотрелся странно. Было заметно даже невооружённым глазом, что за ним не следили. Везде валялись сломанные ветки…

Женщина ждала нас. Она стремительной походкой появилась из-за кустов.

– Не люблю выходные дни. Раньше на заводе и в выходные заставляли работать. А теперь и работы нет. И дома не хочется сидеть, – говорила она, садясь на заднее сидение машины.

– И в тёплом доме не сидится вам, да?

– Не хочется, вы правы. Дома мысли убивают… А так, уходишь, и всё забывается…

От таких слов я даже растерялась. Да, люди разные, и каждый имеет право на своё мнение.

– Ваш дом на очень спокойном месте стоит, оказывается, – я сказала об этом, чтобы только поддержать разговор. Конечно, этим я показала своё незнание города, в котором жила…

Женщина с удивлением посмотрела на меня и сказала:

– Об этом знаем только мы, – грустным голосом она продолжила, – раньше здесь уголовники жили. Теперь их уже нет. Вымерли. Некоторых отправили куда-то. А на их место пришли заводские рабочие…

Она рассказывала историю дома, в котором жила. Из её слов я поняла, что она уже давно привыкла к своему существованию там.

Машина мчалась вперёд.

Вдруг перед машиной прошмыгнул какой-то человек. Он был похож на восточного человека – или узбек, или таджик. Муж успел нажать на тормоза.

– Да задави ты его! – вдруг крикнула женщина.

– Убереги Бог… не дай Бог такое горе пережить… – прошептала я.

– Приезжают сюда и становятся хозяевами. Даже ребёнка не признают. Им только бы разбогатеть…

В её речи было столько странного, что я ещё больше удивилась. Кто где хочет, там и живёт, и работает.

– Вот мой сын… Был таким хорошим, шёлковым…

«Каждой женщине её ребёнок кажется шёлковым», – про себя ответила я. Но промолчала. В тишине проехали несколько километров. Почувствовала, что она мыслями ушла в себя. Женщина то вздыхала, то шептала «солнышко моё, дитё». За это время мы и доехали.

Нас с улыбкой встречали цветы, которые росли в нашем саду. Моя душа и они родственные. Я люблю их. Всё лето за ними с любовью ухаживала, а теперь вот они вянут…

Снова подул северный ветер…

Осень не жалеет цветов…

Женщине тоже понравились мои цветы. Цвели сальвии, георгины, петунии, астры, хризантемы. Большие, крупные – они старались вобрать в себя тепло осеннего дня.

– Какие красивые у вас цветы! – хваля красоту моих цветов, женщина прошла в сад. Она с любовью смотрела в глаза каждого цветка. – Они напоминают поля, луга родной деревни. Я васильки любила… А теперь даже не знаю… Давно не держала в руках полевые, луговые цветы…

Как только вошла в дачный дом, она погладила стены:

– Камни лежат ровно. Здесь работали золотые руки…

– Везде нужны золотые руки, – добавила я.

– Уже не ценят их. Никакой надежды… – Я на её лице заметила искру безвыходного сожаления.

– Не скажите. Вы людям нужны…

– Нужны? Кому? – с удивлением переспросила она. – До конца работы. Вообще-то, спасибо, конечно. Если бы не приглашали, то дома убили бы мысли…

Женщина переоделась.

– Эх, дитё моё, дитё, – сказала она, пока перебирала свои инструменты.

Когда она говорила, в её глазах появилась такая горечь, голос стал грустным. Преодолев любовь к сыну и свои переживания, она смогла прийти сюда. Я не могла поверить этому.

Муж занёс в дом раствор.

– Сын до шестого класса учился на одни «пятёрки», – продолжила она свой монолог, – он умный ребёнок. Учителя всегда его хвалили. Говорили, что голова у него хорошо работает…

– Ваш сын жив? – спросила я.

Было ощущение, что она не хотела слышать моего вопроса:

– Сгубили моего сына, моего хорошего…

Её глаза, выцветшие от горьких слёз, со злостью смотрели на каменные стены.

– Я знаю, что мой ребёнок самый лучший, поэтому в этом мире никому не верю, – сказала она как бы про себя. Наверное, каждую минуту своей жизни она проживала вместе с горем…

Я хожу по дому. На кухне варю суп: чищу картошку, режу лук-морковь. Выхожу во двор, в сад к своим цветам. Погода прохладная. Но заморозков пока не было. Есть чему радоваться цветам! Радость жизни! Значит, можно ещё улыбаться и жить под солнцем… Цветы это чувствуют и растут, и цветут… они похожи на людей, хотят жить и жить…

Временами дует северный ветер…

Осень не жалеет цветов…

Осталось положить в бульон лапшу. Иду в дом.

Женщина перешла на другую сторону. Она размешивала раствор, то влево, то вправо, то круговыми движениями растирала его по стене шпатлёвкой. И продолжала говорить…

– Сказал ведь, мамочка, прогони их, говорил, что они ему не друзья, просил, умолял. Но как с порога прогнать людей?.. Да и отец сказал, что к молодым приходит молодёжь, они же, мол, к тебе пришли.

– А что за молодёжь была? – поинтересовалась я.

– Кто их знает? Под окном машину ставили и музыку во всю мощь включали. От этого грохота шатался даже дом. Честное слово… Откуда должны были мы знать их, сынок?! Откуда, сыночек мой?!.

Женщина говорила то со мной, то с сыном, так и вела разговор:

– Он же ещё и болеет… и на службу не взяли… Ни капли здоровья нет у него… Бедненький мой…

При каждом произношении его имени у женщины слабеют руки, она останавливается и смотрит наверх.

– Свою работу я любила. Не жалуюсь. На любимую работу не жалуются. Раньше заводы ежедневно работали. Мне редко приходилось быть дома. Жила с надеждой, может быть, увидят и оценят мой труд, и квартиру выделят… не знаю, почему я так думала? – Она с любовью погладила стены и снова начала разговор сама с собой:

– Дурой была! Оценили, вот, шиш!.. Разве люди думают о других?.. Эх, а мне нужно было заняться своими детьми…

Соседка рассказывала, как мой ребёнок со слезами на глазах засыпал и говорил «Мама нужна, мама!»… А я всё время на работе была… не могла ходить на утренники, когда он ходил в детский сад. В школе не успевала даже на родительские собрания приходить. Прибегала самой последней… Учительница ругалась и просила, чтобы я хотя бы раз в год глянула в его дневник. Учительница есть учительница… Очень правильно говорила…

Женщина замолчала. Отошла от стены и стала со стороны рассматривать свою работу. А стены были ровные – золотые руки женщины через холодный каменный раствор распространяли в доме любовь к труду. Только две стены были ещё готовы, но дома стало намного теплее. Вот каким должен быть мастер своего дела! Золотые руки!

Я снова вышла в огород за зеленью. На улице стало прохладнее. Осень нынче была холодной. А осенние цветы, они такие стойкие! Лишь бы не было заморозков! Против этого у них нет противодействия, они сразу же темнеют. И листья, и цветы – все становятся серо-чёрными.

Моей душе не хочется такой потери. Я ж сколько сил и времени отдаю им за всё лето, чтобы они цвели до самого конца осени…

В конце зимы, когда ещё за окном бушуют метели и дуют северные ветра, я в небольшую ёмкость с землёй кладу малюсенькие семена. В один прекрасный день они увидят солнце… и появятся тонкие зелёные стебельки. С каждым днём под солнечными лучами они набирают силу…

Когда за окном играют снежинки и ложатся на землю, я пересаживаю рассаду цветов на подоконник, и они растут, цепляясь за солнечные лучи. Я поливаю их, разговариваю с ними. Временами даже не хочу, чтобы ими любовались чужие, пока они находятся на подоконнике. Пусть увидят их в саду! Не хочу, чтоб их сглазили заранее…

Подул северный ветер, разогнал мои размышления…

Осень не жалеет цветов…

Не только цветы, даже укроп, петрушка и перья лука окрепли, оказывается. Я их собираю в пучок и иду в дом.

Женщина даже не обернулась. Узнав меня по моим шагам, продолжила:

– Однажды первого мая нам тоже дали выходные… Хотела обрадовать детей своих, напекла пирожков и перемячей. Сынок взял свой велосипед и пошёл на улицу. Я за ним из окна слежу и думаю: «Оказывается, это так приятно следить за игрой своего ребёнка. Где я была и что делала раньше?» Мы же так и не разбогатели! Да и с голоду бы мы тоже не умерли… Кто знает?.. Муж любил выпивать… Из-за этого его любимого занятия в семье не было покоя… Мужики ведь они и не толкают, и не тянут телегу… А ты одна так и тащишь на себе всю семью… Теперь и говорю ему, что не доглядел ребёнка… И какой толк, что говоришь… А может, и отец не виноват. Он хоть и пил, но ни одного дня не прогулял. Однажды, сын ещё был первоклассником, кажется, сынок звонит отцу:

– Папа, ты в автобусе уже?

– Нет, я на работе ещё.

– Папочка, а ты первым придёшь с работы?

– Нет, мать…

Я с работы возвращалась бегом. Но всё равно поздно приходила…

Женщина замолчала. Проверила ровность стены. Потом помешала раствор и шпателем кинула его на стену. Раствор блинчиком расплющился на стене. Женщина быстрыми движениями стала разравнивать:

– Вдруг смотрю, ни сына, ни велосипеда нет. Что случилось? Долго не раздумывая, побежала вниз. Сынок лежит у подъезда на земле. Даже не дышит. Я закричала: «Сынок, не умирай. Не умирай!» Он открыл глаза. Перенесли в дом. Соседские дети видели, оказывается, один парень попросил у него велосипед, Ильсур отказал. А он ему, дескать, за это дал какую-то конфету… Говорят, тот парень был черноволосый, да и лицо было тёмным… Не был похожим на наших, чужой… А сын ничего не помнил… Кто у него велосипед просил, не вспомнил его… Ребёнок мой, золотой мой… Я знаю, что мой сын добродушный, щедрый… Он же был таким домашним. Любил сидеть дома… Характер был спокойный…

У женщины глаза опущены вниз, кажется, из них падают не слёзы, а лучи. Несколько раз она нежным голосом повторила:

– Сыночек мой!

Я пригласила её к столу.

– Пойду вымою руки, – сказала она, сама подолом комбинезона вытерла пот с лица. Она сильно вспотела, было заметно, как волосы прилипли к вискам.

Мне перед ней стало стыдно, что ходила и мёрзла.

Вдвоём вышли в сад к рукомойнику. Сальвии, что росли рядом с рукомойником, сверкали от утренней росы, которая не высохла даже за день.

– Смотри-ка, какая живучесть. И они не хотят умирать, а? – проговорила женщина.

– Каждый хочет жить, – ответила я.

Нет, я не хотела, чтобы они умирали… Разве для этого их сажала? После весенних заморозков перенесла в сад, пересадила в землю. Они же сами почувствовали, что мир такой огромный и красивый, когда вросли их корни. И сразу же распустились.

– Каждый хочет жить… – прошептала женщина. – Но не только от нас зависит… – она тяжело вздохнула.

Ах, мои цветы, любимые! За всё лето было очень много людей, которые любовались вами: «Супер! Удивительно! Красивые!» – говорили они.

Мой цветы ласкали их своей красотой, распространяли свой изумительный аромат. Прилетали шелковистые пчёлы. Они тоже восхищались их красотой. Жужжа, прикасались к каждому из них, собирали нектар…

Мои хорошие! Мои цветы! Если бы вас здесь не было, я бы сюда в такую даль и не приезжала. И не искали бы мы человека с золотыми руками…

Я всё лето в жару поливала их. Самой и пить хотелось, и посидеть в тени. Но я для них воду не жалела. Однажды не смогла приехать. Правда, потом такое не повторилось… За это время многие уже лежали на земле обезвоженные, обессиленные. И тогда я поняла, оказывается, за ними нужно смотреть в оба, они любят уход. Тогда очень обрадовалась, что успела приехать. И вот до сих пор цветут! Всё-таки каждый хочет жить…

– Дайте, пожалуйста, семян этих цветов, на могиле бабушки посажу. До конца осени стоят, оказывается, и улыбаются, – сказала женщина с золотыми руками.

Я собрала семена и положила ей в карман.

Мы сели за стол.

– Чернорабочий без куска чёрного хлеба остаётся голодным, отрежьте, пожалуйста, ломоть, – попросила она, полушутя.

– Конечно… Вот и белый, и чёрный есть…

Женщина поднесла ложку с супом ко рту. Попробовала, и на лице её появилась искренняя улыбка:

– Ах как вкусно!

– После такой тяжёлой и долгой работы, конечно, всё покажется вкусным!

– Да и деньги так же… Ценными бывают, – добавила она.

Обе рассмеялись. Стало веселее. Но в тот же миг она снова вернулась к своим воспоминаниям. Женщина не отпускала сына от себя даже во время обеда.

– Потом к нему стали захаживать те чернолицые люди. Я же на работе. И отец тоже. Как-то вернулись с работы, а ребёнка тошнит и тошнит, рвёт… Подумали, отравился, вызвали «Скорую помощь». А они как обухом по голове: «Не похоже это на отравление, это другое, страшнее»… Я вообще о таком и не слышала, испугалась очень. Не поверила. Откуда я могла знать о наркотиках?.. Однажды, когда спускалась по лестнице, увидела на стене запись: «Ильсур, ты нам должен сто тысяч!» Чуть не упала. Вот тогда и дошло до меня… Да и милиция стала, оказывается, интересоваться… Всех ребят, проживающих в общежитии, забрали. Все сказали, что брали у Ильсура. У моего сына…

– А где ваш сын? – спросила я.

Женщина нехотя ответила:

– В лагере… Где ещё может быть… Он и сам был в заблуждении… Кидался из стороны в сторону, сердце у него ныло от безвыходности… Да, сыночек, и такое бывает в жизни… Мы тоже потеряли дар речи, чуть с ума не сошли от горя. Оказывается, ничего не видишь, не замечаешь, когда тебе плохо… Ребёнок вот никак не успокоится… Даже в лагере…

В наше время были лагеря, пионерские. Там дети отдыхали. Возвращались из лагеря окрепшими, повзрослевшими. Сельские ребята не могли туда попасть, ездили только отличники. Было ясно, что сын этой женщины находился в другом лагере. Мать просто не хотела называть по-другому.

– Значит, жив! – сказала я. Давно ждала этого признания. – Живой человек возвращается… Просите выдержки и терпения у Всевышнего.

– У Всевышнего… – повторила женщина за мной, – я бабушке всегда говорила, что не верую и не верю в Бога. А бабушка была такой строгой и сердитой. До сих пор перед глазами стоит её лицо. «Дура! Ты так громко не кричи рядом с людьми. Ты же утонешь во грехе. За грехи нужно платить на земле!» – сказала она как-то. Я спросила: «А плата дорогая?» Она ответила, что очень дорого. Нас ведь учили, что Бог – это Ленин. А мы верили своим учителям. Они были молодые, красивые. А беззубая старушка, кто она такая? Пришла и говорю ей: «Бога нет!» Она переспрашивает: «Кто тебе сказал?» Говорю: «Учителя!» «Им сверху приказывают так говорить, дочка, – бабушка не сдаётся, – время диктует людям свои законы. А вера она бывает только в доме, доченька, её нельзя терять». Так и не поняла я её слов тогда до конца… Да, если живёшь только по приказам сверху, вот, оказывается, остаёшься в таком положении… Сначала поджигаешь, потом бежишь за водой. Это я, наверное?!

Женщина замолчала. Потом вспомнила, кажется, мои слова о том, что он вернётся, снова заговорила:

– Может, и вернётся… Он же болеет… Он не должен был таким болезненным родиться. При родах получил какую-то травму. Недоследили врачи… Всё время у него кружилась голова. Да и постоянные скачки кровяного давления… Недавно съездили к нему. Похудел… Превратился в скелет. Говорит, что он не виноват, просит, чтобы я поверила ему. Мой ребёнок не умеет врать. Он не врун. Тогда он был очень юным. Школу только закончил… – Женщина тяжело вздохнула. Потом снова продолжила. – Хорошо, что разрешают посылать посылки, через каждые три месяца отправляем. Иногда и на имя его друзей… там много и тех, кому не присылают. Вот вчера послала белые простыни. Он сам на них спал в детстве. Пусть вспомнит запах своего счастливого детства. Я ещё их и накрахмалила, чтобы сохранить запах дома. Попросила отдать и товарищам. Сейчас такими белыми не пользуемся. Так и лежат…

Я размышляла о том, что для матери и повзрослевшие дети всегда остаются маленькими. Но вслух не сказала об этом. Подумает, что осуждаю. Никого не могла осуждать, потому что сама жила в этом мире, где из-за денег люди могли убивать друг друга, а неверные кружились вокруг халявы. Да и не имела права. Никого бы не дала в обиду, если бы смогла…

Женщина посмотрела мне в глаза:

– Вот скажите, я должна стыдиться за сына? Стыдиться себя? Надежда моя сломалась. Крылья отрезаны…

Сказала, что «сломалась надежда», а не «оборвалась». Это, наверное, страшнее…

Она не ожидала ответа, снова заговорила сдавленным голосом:

– У меня было два счастья. Первое – счастье быть матерью. Второе – работа. Но, оказывается, два счастья одновременно не уживаются. Счастье бывает одно, единственное… Вот как я обманулась… Из двух ни одного не осталось… А с дороги, по которой ушёл сын, приходят одни страдания и горе…

Я не могла говорить. Ушла в сад. Не хотелось думать о том, кто кого стыдиться должен был… Я уже больше и не могла слушать человека, который рассказывал бы таким образом о судьбе своего ребёнка. Не дай Бог! Говорят, что беда ходит под ногами… Совершенно верно…

Подошла к своим цветам. Погладила.

Вдруг подул северный ветер…

Осень не жалеет цветов…

Скоро осень заберёт с собой всю красоту моего сада…

Цветочки вы мои! Вы помните те дни, когда наблюдали в окно, как шёл снег долгими зимними вечерами? Как он таял и появлялась земля? Вы не сердитесь на природу? Или думаете, что нужно так же красиво уходить, как и жили?..

Вы молчите. Осень тоже по-разному приходит, вы об этом знаете. Советуете, что нужно иметь выдержку и терпение? Ответьте, пожалуйста?.. А я бы об этом рассказала женщине с золотыми руками, которая вырастила сына…