В воскресенье утром разведчики соседней дивизии приволокли «языка». Пленный сказал, что немцы обнаружили группу русских разведчиков и нескольких захватили в плен. Слух об этом чрезвычайном событии распространился довольно широко в немецких частях. Показания пленного немца тотчас же стали известны в дивизии генерала Давыдова. Начальник штаба майор Чачуа выслушал эту весть, нахмурив брови, и со злостью опустил кулак на стол.

Конечно, принимать на веру все слова немца нельзя. Возможно, Кауров нарвался на засаду. Но это ещё не полный разгром. Может быть, Кауров отступил или изменил маршрут, а гитлеровцы, чтобы замять свою оплошность, распространили весть о разгроме? Чачуа знал подобные случаи. Но плен… Этот вопрос сложнее. Впрочем, а почему это должен быть именно Кауров? Мало ли разведчиков ходит во вражеском тылу. Майор Чачуа шагал из угла в угол, засунув руки в карманы. Да, предположений много. И всё же Чачуа решил немедленно принять меры и вызвал к себе капитана Разумова.

Капитан не заставил себя ждать. Владимир Андреевич сообщил ему новость, полученную из штаба армии. Разумов вздрогнул и изменился в лице. Прикрыв глаза рукой, он опустился на стул. Чачуа почувствовал жалость к этому мужественному человеку, но голос его прозвучал сурово:

– Капитан, у вас нет права предаваться скорби. Идите и подготовьте вторую группу. Через полчаса доложите мне.

Капитан поднялся.

– Слушаюсь, товарищ майор! – сказал он тихо.

Когда дверь за капитаном закрылась, один из связистов, вздохнув, сказал:

– Ведь у него сын ушёл вместе с минёрами.

Чачуа резко обернулся:

– Откуда у него сын?!

– Говорили, Разумов усыновил «капитана-карапузика».

– Какого ещё «капитана-карапузика»? – спросил майор ещё более сердитым голосом. Он не любил, когда докладывали длинно и непонятно.

– Да бывший посыльный комбата Иванова, Джигангир Мубаракшин. Вы его знаете, товарищ майор.

– Ну и что, если знаю?

Сказав, что он идёт к генералу, Чачуа вышел, сильно хлопнув дверью.

– Какой суровый человек! – пожаловался своим товарищам связист. – Хоть бы людям посочувствовал.

– В армии трудно быть добрым, – вмешался в разговор пожилой связист. – Тут надо быть суровым отцом.

Вскоре Чачуа вернулся. По телефону он отдал распоряжения командирам полков. Кое-кого вызвал к себе. Время встречи он назначал с точностью до минуты. Опоздавшие даже на две-три минуты не могли рассчитывать на его милость.

Точно в назначенный срок явился Разумов и сообщил о готовности новой группы. Чачуа положил телефонную трубку и внимательным взглядом посмотрел на капитана.

– Хорошо, – сказал он. Его большие глаза смотрели приветливо и ласково. Но Разумов не понял его. Продолжая стоять смирно, он ждал новых приказаний.

А ведь из этого слова «хорошо» следовало, что пока новых приказаний не предвидится.

– Товарищ майор! – сказал Разумов, стараясь говорить как можно спокойнее, но глухой голос выдал его волнение. – Я надеюсь, что вы пошлёте меня со второй группой.

Но Чачуа резко произнёс:

– Не надейтесь, капитан.

– В таком случае, товарищ майор, разрешите обратиться к генералу.

Чёрные глаза Чачуа, ещё недавно хранившие теплоту дружеского участия, сверкнули:

– Нет, не разрешаю! Капитан, вы четвёртый год на войне. Пора оставить гражданские замашки.

Чачуа переговорил по телефону и снова повернулся к Разумову:

– Дорогой капитан, минёр ошибается только раз. Сколько же раз вы думаете ошибиться?

Эти слова прозвучали неожиданно. Разумов с минуту молчал.

– Что вы этим хотели сказать, товарищ майор? – спросил он.

– Я очень хорошо понимаю ваше состояние, капитан. – Чачуа хотелось сказать: «Я знаю, у вас сын в разведке», но он произнёс: – Вы хотите спасти ребят. Это хорошо. Но почему горячитесь?

– Что вы, товарищ майор!

– Нет, нет, не удивляйтесь – штабу всё известно. Впрочем, зачем я вам это говорю!

Разумов с разрешения сел и закурил папиросу.

– Можете идти, капитан, – сказал майор.

Разумов поднялся и попрощался.

Оставшись один, Чачуа устало сомкнул веки и руками закрыл лицо. Вот уже двое суток, как он совсем не спал. Всё время на ногах. Как всегда в минуту напряжённых раздумий, на виске у него набухла жилка. Надавив её пальцем, он некоторое время просидел без движения, затем с трудом открыл глаза.

Солнечные лучи, скользнув по оконцу, легли на стол. На нём стопка книг и тетрадь, испещрённая убористым почерком. На книжке с пометками красного карандаша – свежий номер фронтовой газеты «В бой за Родину». Чачуа развернул газету и стал читать оперативную сводку Совинформбюро: «…июня наши войска продолжали наступательные бои на Карельском перешейке и в ходе боёв овладели несколькими опорными пунктами, в том числе…»

Чачуа пробежал глазами перечень освобождённых населённых пунктов и задержался на фразе: «…На других фронтах существенных изменений не произошло». И он представил непроходимые леса, топкие болота и своих минёров, пробирающихся в тыл врага. Чачуа вздохнул. «Соседи поднялись, – вспомнил он о Ленинградском фронте, где войска уже пошли в наступление. – Мы тоже скоро начнём. Но что с Кауровым?» Успешный исход подготовленного наступления во многом зависел от действий кауровцев. Если им удастся взорвать мост через Валзаму, из строя выйдет единственный железнодорожный путь, и противник в самый острый момент лишится боеприпасов и провизии. Неужели минёры погибли, не достигнув Валзамы?

Возле кухни заиграл рожок, возвещая начало обеда. Майор приказал седлать коня. Он должен был побывать на переднем крае и заодно поговорить с разведчиками.

Чачуа вскочил на чубарого. Ординарец поехал рядом на карликовой монгольской лошади.

Майор Чачуа ехал молча. Он вообще не любил разговаривать в дороге, а сегодня был особенно мрачен. На его широком лбу резче обозначились морщины. Однако Чачуа имел привычку и в трудные минуты напевать любимую мелодию. Вот и сейчас он затянул песню о прекрасной Грузии и вечных снегах её гор. Песня его успокаивала и помогала сосредоточиться.

Чачуа посмотрел вокруг. Вдоль дороги, свесив ветви, стояли плакучие берёзы. На лёгком ветерке шелестела листва. Веяло лесной свежестью. Чачуа так захотелось прилечь под деревьями и отоспаться на мягкой траве, но его ждут неотложные дела. Стегнув плетью поводившего ушами чубарого, он помчался рысью.

Чачуа вошёл в землянку. Начальник разведки, молодой капитан с голубыми глазами, звонил по телефону. Он добивался, чтоб его соединили с начальником штаба, – получены новые вести.

– Я здесь, – сказал Чачуа.

Капитан, удивлённый, положил телефонную трубку и стал докладывать майору. Новости о группе Каурова были такие: Кауров действительно столкнулся с гитлеровцами. Однако толки о полном поражении кауровцев не подтвердились. Координаты группы не установлены.

Выслушав капитана, Чачуа взволнованно заходил по блиндажу, по обыкновению сцепив руки за спиной. Он верил, что Кауров жив. Но доверяться сердцу нельзя, тем более, если ты начальник штаба. Нет, надо послать другую группу! И Чачуа поспешил в штаб, чтобы встретиться с генералом.

По дороге он догнал Разумова. Тот куда-то торопливо шёл.

– Далеко ли?

– К хозяину.

– Вызывал?

– Так точно.

– Тогда нам по пути.

Когда до штаба оставалось метров двести, к ним присоединилось несколько командиров полков. Их, как выяснилось, тоже вызвал генерал.

Один из них поинтересовался:

– Ну как, Владимир Андреич? Начинаем, что ли?

Чачуа только плечами пожал. Приказ о наступлении ожидали в дивизии с минуты на минуту. Неужели он стал известен в штабе, пока Чачуа был в разъезде?

Майор с силой стегнул коня и оставил всех далеко позади.

Как многие кавказцы, он был порывист и горяч. Впрочем, не всегда. Чачуа бывал и сдержан, и медлителен, но до поры до времени. Приняв решение, он с быстротой молнии рубил все узлы и ни себе, ни другим не давал покоя.