Последние километры Калининской области. Впереди – занесённая снегом деревня Овсище. Гитлеровцы окружили её минными полями, колючей проволокой, траншеями, дзотами. Каждый мало-мальски пригодный для обороны дом они превратили в маленькую крепость, в подвалах установили пулемёты. Была использована и пересечённость местности. Наступающих ожидали многочисленные препятствия. Особенно сильно были укреплены перекрёстки. Там стояли зарытые в землю, с виду похожие на безобидные снежные сугробы танки, бронеколпаки, дзоты.

Атака с ходу не удалась. Под сосредоточенным вражеским огнём наши батальоны были вынуждены отойти от деревни. Да и стемнело, и бойцы устали. К тому же надо было подтянуть отставшую артиллерию, доставить боеприпасы.

Подполковник Кремнев вызвал к себе батальонных командиров и сообщил, что общая атака назначена на завтра, на семь утра. Батальон гвардии майора Ермилова получил задачу атаковать деревню в лоб, третий батальон – с юга. Второй батальон был оставлен в резерве.

Выполняя приказ командира полка, батальон Ермилова под покровом ночной темноты и бурана подошёл как можно ближе к деревне и начал рыть траншеи в снегу. К рассвету подоспели артиллеристы и оборудовали в зарослях кустарника огневые позиции. В ямах разместились миномётчики. Разведчики старшего лейтенанта Григорьяна, всю ночь «ощупывавшие» передний край противника, вынудили гитлеровцев открыть огонь и по вспышкам определили их огневые точки.

Ближе к рассвету, когда темнота особенно сгустилась и неумолимо клонило ко сну, наконец с обеих сторон всё утихло. Вернулись измотанные разведчики. Чтобы хоть немного отдохнуть перед боем, пехотинцы тесно, спина к спине, пристроились на дне окопа и тревожно дремали, зябко поёживаясь во сне.

Несмотря на закалку, Газинур никак не мог заснуть от пробиравшего потное тело пронизывающего холода. Чтобы хоть немного согреться, – жечь костры было нельзя, – он закурил цигарку, пряча её в рукаве. После нескольких затяжек Газинур почувствовал истому в теле – вроде бы и вправду стало теплее. Но сон всё-таки не приходил. Сжавшись, на корточках, он устало смотрел на снежную стену окопа. На правое плечо Газинура склонил голову Комлев, слева, тихонько, как ребёнок, посапывал во сне боец из второго отделения.

Безветренно. Крупные, тяжёлые снежинки падали медленно и, словно бабочки, опускались на плечи, на каски солдат.

В сознании полубодрствующего, полусонного Газинура недавно пережитые и более поздние события смешались во времени. Гудит канонада. Он стоит в траншее, подавшись всем телом вперёд, чтобы, когда умолкнет артиллерийская подготовка, не теряя ни мгновения, кинуться в атаку. Вот перед ним качается труп повешенного старика – колхозного счетовода; спасённая от смерти учительница смотрит ему в глаза: не замешкается ли он сегодня? То вдруг чудится голос Павла Ивановича, поющего «Интернационал» в горящем танке…

Газинур привстал и обвёл взглядом боевых товарищей. У каждого свой жизненный путь, свой характер, свой родной язык, но все они как-то особенно близки ему в эту минуту. Все они рядовые люди. Сейчас они прикорнули, пользуясь короткими минутами выпавшего на их долю отдыха, и нет в них ничего такого, что могло бы вызвать чувство удивления перед ними. Но пройдёт час, другой – и поднимутся они, как один человек, и, ломая любое сопротивление, устремятся вперёд, поражая мир своей невиданной отвагой.

Газинур приподнялся. Вот поле, по которому им предстоит наступать. Посреди поля стоит одинокая яблонька. Наверное, до войны здесь шумел колхозный сад. Гитлеровцы, чтобы расчистить себе огневой сектор, срубили все яблони. Уцелела только эта, единственная, видимо, для ориентира.

И Газинур унёсся душой в родные края. Азнакай, Сугышлы, Шугуры, Бугульма, – эх, и хороши там сады! Там яблони обматывали на зиму липовой корой, чтобы их не обгрызли зайцы…

Скоро наступит май, сойдут снега, зацветут сады. Зацветёт и эта искалеченная яблонька. Фронт тогда откатится далеко на запад. Эти окопы, где сейчас дремлют солдаты, сровняются с землёй, и колхозники насадят здесь молоденьких яблонек, меж ними рядами протянутся ягодные кусты. Пройдёт несколько лет – и здесь раскинется, шелестя листвой, роскошный сад.

Газинур прижмурился – и вся земля представилась ему огромным цветущим садом, и чудится ему, будто на его чёрные, как смоль, волосы сыплются розовато-белые лепестки. Посредине, через весь сад, далеко-далеко, до самого синего горизонта, пролегла будто прямая дорога. Газинур не спеша идёт по ней. За одну руку ведёт дочь, за другую – сына. У дочери и у сына красные галстуки, концы их развеваются на ветру. Дети поют, смеются. А младшего он будто посадил на шею; малыш держит ветку цветущей яблони, тоже поёт и смеётся. Рядом идёт всегда весёлая, милая, родная Миннури – его дикая роза…

Явь это или сон?.. Газинур отнял руку от глаз. Перед ним облитая лунным светом стояла лишь одинокая яблонька, с её веток сыпались не цветы, а снежные хлопья. Правее маячил кустарник, а впереди, за проволочным заграждением, выделялись смутные силуэты окраинных домов деревни Овсище.

«Утром мы всё равно будем там!» Газинур нисколько в этом не сомневался, ему и в голову не приходило, что эта лунная ночь – его последняя ночь, что эта яблоня – последняя яблоня, которую он видит, и что завтра в утреннем тумане последний раз взойдёт для него солнце. Но если бы даже и знал, что ему суждено погибнуть в этом бою, если бы даже, проверяя себя, и оглянулся на пройденную жизнь, ему не пришлось бы испытать чувства горького раскаяния, краска стыда и позора не залила бы его лицо, он с чистой совестью мог бы сказать, что самые дорогие чувства отдал своей Родине.

Отроческие годы Газинура протекали в годы разрушения старого и становления нового. Тяжело было стране, трудно приходилось и Газинуру. Но молодая Советская страна быстро залечила свои раны, с каждым днём шла всё вперёд, и вместе с ней шли к светлому будущему сотни миллионов таких же, как Газинур, простых людей. Это был не лёгкий, но верный путь. Однако юноше, росшему в глуши, было много неясно. Он скорее сердцем чувствовал, что единственно правильная дорога – это та, которую указывает советская власть. Но не будь у него друзей, хороших друзей, ему труднее было бы идти по той дороге, на которую его звало сердце. Он всегда с благодарностью перебирал в памяти своих друзей – они оказали ему неоценимую помощь. И если Газинур бывал иногда очень далеко от некоторых из них, он не считал себя разлучённым с ними. «Сердца друзей соединены невидимыми нитями», – любил повторять он. А временами у него было такое чувство, что его старые друзья продолжали жить в новых. Взять хотя бы Гали-абзы. Внешне он совершенно не походил на Павла Ивановича, но какими-то очень важными, лучшими чертами характера они удивительно напоминали друг друга. Кажется, что общего между Павлом Ивановичем и полковым парторгом Соловеевым? И вместе с тем оба являлись воплощением лучших качеств, которые должны соединяться в секретаре партийной организации. Как эстафету передавая из рук в руки Газинура, каждый из них вёл его вперёд по большому жизненному пути, и как в лесу рядом со старыми дубами поднимается молодая поросль, так и в жизни – новое поколение подрастает, набирается ума и опыта в общении с лучшими старшими товарищами. Председатель колхоза Ханафи, конюх Сабир-бабай, Владимир Бушуев, чистая сердцем Екатерина Павловна, Гюлляр, его умница, его любимая Миннури, Стариков и Ильченко, Григорьян и Забиров, – вот они, друзья Газинура. Как много их, и как радостно, что их много!

Погружённый в свои думы, Газинур и не заметил, что возле него вот уже несколько минут стоит Соловеев. На нём поверх полушубка белый комбинезон.

Газинур был одним из многих коммунистов, с кем парторг полка встречался в эту ночь. Сняв рукавицу, он пожал Газинуру руку, улыбнулся и показал головой в сторону смутно темневшей в снегу деревни:

– Ну как, товарищ Гафиатуллин, возьмём Овсище?

Такая же, полная уверенности улыбка озарила и лицо сержанта.

– Сотню деревень освободили, товарищ парторг, – неужели перед этой, сто первой, застрянем? У нас старики говорят: в половодье даже с маленькой речушкой не шути. А мы как-никак не речушка, а настоящая река. Пусть попробуют преградить нам дорогу – до дна всё разворотим! – И, подумав, более спокойно добавил: – Никому сейчас неохота долго канителиться, товарищ парторг. Пришло время гнать врага вовсю.

С кем ни беседовал Соловеев в эту ночь, все отвечали ему приблизительно одними словами. Мысли их совпадали.

– Да, Гафиатуллин, ты прав, нам долго воевать не с руки. Каждого ждёт свой мирный труд…

– Я тоже так думаю. Вот посмотрите, – Газинур скупым движением руки показал на голое поле, – когда-то здесь был фруктовый сад, фашисты его вырубили, осталась одна, и то покалеченная, яблоня. Да что яблони… Сколько пожгли они деревень, городов… И всё это надо будет восстановить… – Газинур задумался. – Да, много нам предстоит переделать дел, товарищ парторг. Очень много!

Соловеев посмотрел на дремавших на дне траншеи бойцов, на своего связного, – привалившись в углу, он стоя спал.

– Ничего, Гафиатуллин, справимся. И не только с восстановлением разрушенного войной. Мы ещё и коммунизм построим!

– Коммунизм!.. – мечтательно повторил Газинур. – Эх, дожить бы до этих дней!

– Обязательно доживём, – сказал парторг. – Ну а не мы, так наши дети… Ладно, заговорился я с тобой… – Соловеев задержал протянутую Газинуром руку в своей руке. – То, о чём говорили здесь, расскажи своим бойцам, Газинур.

– Будет исполнено, товарищ парторг.

– Ну, желаю успеха в бою.

– Спасибо.

Вслед за Соловеевым двинулся, поёживаясь, и его никогда не высыпавшийся связной. Газинур долго смотрел им вслед. На душе у него было светло, как бывает разве что в весеннее солнечное утро, хотя кругом ещё держалась плотная ночь.

…Фашисты выпустили очередную партию ракет. Затрещали автоматы. Затем снова воцарилась тишина. Но длилась она недолго. Бойцы проснулись. Начало светать. Старшина Михно принёс горячий завтрак и водку. Солдаты, выпив по сто граммов, с наслаждением принялись за горячий суп, поставив котелки прямо в снег. Снег под котелками подтаял, оставив на дне траншеи, от одного её конца до другого, причудливый ряд будто нарочно выдавленных кругов.

Бойцы отогрелись, повеселели.

– Вот это кстати! Спасибо, старшина, – сказал Газинур. – Теперь можно и за дело приниматься.

Газинур оглядел бойцов. Ещё совсем недавно, придя в осиротевшее отделение, он был здесь чужаком. Сейчас бойцы освоились с ним, даже полюбили. Он чувствовал это. Правда, солдатская любовь скупа, глубоко запрятана под внешней грубоватостью, не вдруг в ней разберёшься. Только в минуту смертельной опасности проявлялась она открыто, и Газинур видел тогда, как стараются бойцы оберечь его, как быстро и точно выполняют приказы, понимая его с полуслова. В горячке боя Газинур, случалось, вырывался вперёд, и бойцы не раз спасали его. Газинур часто даже не знал об этом.

– Ну как, пора за дело или чуточку отдохнём? – спросил Газинур.

– Пора, пора, товарищ сержант, – дружно отвечали бойцы.

По траншее шли возвращавшиеся с задания разведчики. Старшина Забиров на минуту задержался возле Газинура.

– Скажи… Фатыма замужем?

Неожиданный вопрос рассмешил Газинура, в его чёрных глазах вспыхнули весёлые искорки, но, поняв по лицу старшины, что тому сейчас не до шуток, он сказал серьёзно:

– Нет, Исхак, девушка.

Разведчик, явно успокоившись, постоял перед Газинуром, словно хотел ещё что-то сказать.

– Сейчас начнём, – произнёс он и пустился догонять товарищей.

Газинур посмотрел на часы – до семи оставалось десять минут.