Главная оборона противника не выдержала и двух дней – мощными ударами пехоты, танков и авиации наши войска смяли её. Противник, хоть и оказывал отчаянное сопротивление на промежуточных рубежах, неудержимо катился на запад. Части, которые вели бои против полка Кремнева, отступили к деревне Овсище. По данным разведки с деревни Овсище, превращённой в сильно укреплённый опорный пункт, начиналась вторая линия обороны противника. Надо было возможно быстрее продвинуться дальше, чтобы не дать врагу закрепиться на новых позициях. Позабыв об отдыхе и сне, бойцы без устали шли вперёд, то и дело завязывая кратковременные, но ожесточённые бои.

Деревню, которая прикрывала подступы к Овсищу, взяли в обход, с тыла. Ночью батальон гвардии майора Ермилова, воспользовавшись поднявшейся метелью, обошёл деревню и, перерезав единственную дорогу из деревни на запад, залёг. Снег валил крупными, тяжело падавшими хлопьями. «Последние мартовские бураны», – подумал зарывшийся в снег Газинур. Он знал, что вот-вот грянет жестокий бой, и всё же мысли его упорно носились вокруг родного колхоза. Этот бывалый солдат, первым бросавшийся в самые опасные места, тосковал по мирной, трудовой жизни. То мелькнёт в памяти Сабир-бабай: уж, наверно, на весну глядя, он прибавил овса лошадям. То вспоминается Миннури, дети, то встанет перед глазами старик-отец. В особо трудные минуты Газинур мысленно отводит душу с Гали-абзы. И вдруг усмехнётся, представив себе сбивавшую масло Гюлляр и хохочущую над ней Фатыму.

Но солдат есть солдат. Его главная задача, главная работа сейчас – освобождение родной земли. И вот сразу забыты мирные картины. Газинур прислушивается. Из-за плотной снежной пелены не доносится ни лая собак, ни крика петухов. А сейчас как раз время бы петь вторым петухам. Сколько ни высматривает Газинур, нет ли в каком окошке огонька, – ну хоть бы искорка мелькнула!

По цепи передали приказ капитана Бушуева:

– Сержанта Гафиатуллина к ротному.

Газинур поднялся, добежал, пригнувшись, до капитана и прилёг рядом с ним в снег. Тут же лежал и гвардии майор Ермилов.

– Гафиатуллин, возьмёшь пятёрку бойцов и отправишься в деревню. Вон, видишь, – гвардии майор показал рукой, – тянется низина. По ней через огороды войдёшь в деревню. Постарайся точнее разведать обстановку. Но шуму не поднимать. Через полчаса возвращайся.

Шесть лыжников, скользнув белыми тенями, исчезли в снежной мгле. Газинур шёл впереди. Временами он откидывал капюшон и прислушивался. В деревне – никаких признаков жизни. «Может, гитлеровцы убрались отсюда?» – подумал Газинур.

Сквозь кустарник разведчики вышли к амбарам, проскользнули в заброшенный сад и залегли за плетнём. Отсюда через щель просматривалась почти вся деревня. Вдруг послышалась немецкая команда и вдоль улицы промаршировали девять гитлеровцев. «Караул… смена постов», – зафиксировал Газинур. Гитлеровцы прошли. Он разделил бойцов на две группы: одну послал в западную половину деревни, а сам с другой группой последовал за караулом.

Посреди деревни, на площади, они увидели виселицу. На ней покачивался труп повешенного. На перекладине висело ещё пять петель.

– Нашего… – со стоном прошептал Газинур.

Пора уже было возвращаться. Газинур вывел своих бойцов на берег речки. Там, на отшибе от других домов, стояла полуразрушенная избушка. Приказав бойцам залечь, он вынул тряпку, которой было заткнуто разбитое стекло. Изнутри потянуло теплом. Газинур настороженно прислушался. «Здесь кто-то есть», – подумал он и, приготовив на всякий случай гранату, осторожно постучал в окно. Ни звука в ответ. Выждав немного, Газинур постучал ещё раз. Изнутри донёсся мальчишеский голос:

– Кого вам нужно? Один я здесь живу. Никого больше нет…

– Ты нужен, – прошептал Газинур. – Открой-ка скорее дверь, братишка…

Газинур осветил карманным фонариком голую, как баня, избу.

– Один, говоришь, живёшь? – спросил Газинур, направляя свет фонарика на бледное, испитое лицо мальчика лет тринадцати, одетого в какие-то лохмотья.

– Мы вас ещё вчера ждали, – сказал мальчик, не сводя загоревшихся глаз с Газинура. – Гитлеровцы день и ночь драпают.

Газинур задал мальчику несколько вопросов. Тот оказался смышлёным хлопцем. Ответы его полностью совпадали с результатами наблюдений Газинура. Враг имел в деревне около роты солдат, пулемёты, миномёты и лёгкие орудия.

– Кого это повесили? – спросил Газинур.

Мальчик вытер кулаком навернувшиеся слёзы.

– Алексея Петровича… нашего колхозного счетовода. И ещё пять человек взяли. Учительницу тоже… Их завтра…

– Не плачь, родной, – обнял зарыдавшего мальчика Газинур. – Мы их спасём.

– Когда придёте, дядя?

– Скоро, – коротко ответил Газинур и направился к двери.

Глаза мальчика вспыхнули радостью.

– Когда вы начнёте атаку, – сказал он гордо, – я тоже подниму свой отряд и поддержу вас с тыла. Нас пятеро.

– Нет, нет, нельзя, браток! Вы уж пока сидите тихо, не то погубите всё дело.

Газинур шагнул было к двери, но вдруг остановился. «Паренёк может наделать беды, если поднимет свой отряд раньше времени», – подумал Газинур и оставил одного бойца из своей группы сторожить мальчика.

Бойцы, посланные в западную часть деревни, ждали в низине. Они установили, что с запада деревня не укреплена. Там нет даже часовых.

Не прошло и получаса, как отделение Газинура вернулось к залёгшему в снегу батальону.

– Где комбат? – спросил запыхавшийся от быстрой ходьбы Газинур.

– Здесь, – подал голос Бушуев.

– Докладывай, – сказал гвардии майор.

Выслушав сообщение Гафиатуллина, комбат принял решение атаковать деревню. Отделение Газинура он опять выслал вперёд с заданием бесшумно ликвидировать посты по дороге.

– Тебе обстановка известна. Действуй смело!

По команде, поданной шёпотом, лежавший в снегу батальон поднялся и с трёх сторон начал охватывать деревню.

Отделение Газинура первым проникло в деревню и кинжалами уничтожило одного за другим фашистских часовых. Вот и дом, где размещается караул. Стоявший перед домом часовой уже лежит в снегу. В деревне началась перестрелка, теперь ни к чему таиться и им. Оторвав ставню, Газинур запустил в караульное помещение противотанковую гранату. По деревне прокатилось «ура». Стрельба усилилась. Полыхавшее пламя пожара выхватывало то занесённые снегом избы, то бежавших по улице солдат, то установленный на перекрёстке станковый пулемёт.

Сбив прикладом замок с амбара, в который загнали арестованных, Газинур распахнул дверь настежь и крикнул:

– Выходите, товарищи, вы свободны!

Кто-то сжимал его в объятиях, кто-то целовал, кто-то крепко жал руку…

К рассвету в деревне установилось затишье. Увели пленных. На огневых позициях захватили орудия и миномёты, из которых гитлеровцы не успели даже выстрелить. Семерых бойцов, павших в этом ночном бою, похоронили на площади, посреди деревни, рядом со снятым с виселицы стариком счетоводом.

Батальон уже начал строиться, чтобы идти дальше, когда на улице показалась шумная ватага ребят под предводительством деда, вооружённого немецким автоматом. Он держал за шиворот какого-то человека в лохмотьях – тот шёл, низко опустив голову, словно боясь показать лицо.

– Кто это? – спросил капитан Бушуев.

– Самый главный преступник – комендант Курт Шварц, – ответил, козырнув, седобородый дед.

Капитан шагнул вперёд, взглянул на Шварца и, с трудом сдерживая гнев, показал рукой на виселицу:

– Твоя работа?

Гитлеровец подумал, видно, что русский капитан приказывает, его повесить, и, закрыв лицо руками, дико взвыл.

– Что, негодяй, за свою шкуру дрожишь? Дрожи, дрожи! Тебя будут судить в этой самой деревне.

Гитлеровца увели.

В толпе ребят, пришедших со стариком, Газинур увидел своего ночного знакомца и, улыбнувшись, подмигнул пареньку. Немного поодаль, в окружении колхозников, стояла, прижав к груди руки, молоденькая женщина. Лицо её было бледно, глаза ввалились, она еле держалась на ногах. Она приблизилась к капитану Бушуеву и что-то спросила у него. Тот показал на Газинура. Женщина подошла к нему, подняла на него полные горячей благодарности глаза.

– Спасибо, товарищ!.. За всё спасибо! – И, обняв, поцеловала Газинура.

Это была спасённая от смерти учительница.