Как быстро пролетели три с половиной месяца! Давно ли, кажется, Газинур с трепетом отправлялся по этой дороге на учёбу. Давно ли он с таким трудом отвыкал от своего ефрейторского звания, осваивался с положением курсанта…

И вот по той же самой фронтовой дороге Газинур с товарищами возвращается на передний край. С каждым шагом он ближе к своим друзьям, и сердце бьётся в нетерпеливом волнении от предстоящей встречи. То-то обрадуется Костя Стариков! Спасибо ему, не ленился писать; под конец, правда, писем не было, – вероятно, ждал, что Газинур скоро вернётся.

Чудно устроен человек! Стоит только ему возвратиться туда, где он жил и оставил друзей, – он уже забывает, что разлука была тягостна, и только удивляется, как скоро, как незаметно пролетело время. Газинур уже забыл те заботы, тревоги и волнения, которыми он жил эти три с половиной месяца в полковой школе, забыл, сколько пролил пота, сколько сил положил, чтобы добыть военные знания. Он и не замечал, насколько стал выше прежнего ефрейтора Гафиатуллина.

Всё вокруг покрыто снегом. На ледяном небе, словно дрожа от январской стужи, мерцают восемьдесят тысяч звёзд. Почему именно восемьдесят тысяч? В песне так поётся. Газинур ещё мальчишкой пел:

Медленно плывёт полная луна, заливая печальным своим светом посечённые, изуродованные леса и перелески. Сожжённые деревушки, исковерканные скелеты машин вдоль дороги, мрачно черневшие осенью бомбовые воронки – всё лежит под снежной пеленой, укрывшей на время раны земли.

Чем ближе подходили они к линии фронта, тем чаще взвивались ракеты, тем ярче вспыхивали зелёные, белые, красные, лиловые зарницы. Бухали орудия, заставляя содрогаться спящую под снегом землю. Без перерыва строчили пулемёты, словно кто-то тачал на швейной машинке необычайной длины занавес. Если эта фронтовая обстановка пугает своей неизвестностью новичка, то у бывалого солдата она вызывает лишь чувство возвращения в знакомую стихию и только обостряет желание поскорее добраться до мест, войти в привычную жизнь.

Несколько дней назад бушевали бураны. Однако протянувшийся через лес большак расчищен – его укатали прицепленными к трактору тяжёлыми волокушами. При лунном свете на дороге отчётливо виднеются узорчатые, в ёлочку, отпечатки колёс автомашин. После них проехали здесь дровни, оставив блескучие ленты полозьев. Потом, различает Газинур, проехала кошёвка на железных полозьях – по узорчатому следу автомашины ясно отпечатались две узкие полоски.

Газинур, по старой привычке разведчика, невольно читал эту своеобразную дорожную летопись. И в то же время перебирал в памяти последние дни на курсах. Перед отъездом он забежал на минутку к Бушуевой. Тягостно было сознавать, что он бессилен помочь ей в её большом горе.

– Зашёл попрощаться, Катя Павловна, – сказал Газинур тихо. – Учёбу закончили. Ночью возвращаемся на передовую.

– Так скоро? – спросила Бушуева чуть дрогнувшим голосом.

– Скоро? А мне кажется – я тут год прожил.

Она поздравила Газинура со званием сержанта, пожелала ему заслужить офицерское звание. И вздохнула.

– Жаль, не успею написать письмо Володе. Передай ему привет.

Они прощались стоя – было рабочее время, – и хотя Бушуева не говорила ему особо ласковых слов, всё же Газинур унёс после свидания с Катей Павловной согревавшее его всю дорогу тёплое чувство.

Группу то и дело обгоняли гружённые боеприпасами, продовольствием и снаряжением пятитонки. Проехал дивизион полковых миномётов, за ними – крытые брезентом машины.

– Гвардейские, – с удовлетворением произнёс молчавший всю дорогу Ильченко. – Так, значит… Вовремя возвращаемся!

– Да, не опаздываем, – подхватил Газинур, прибавил шагу и вытер рукавицей вспотевший лоб.

Очутившись в расположении своего подразделения, Газинур облегчённо вздохнул: «Наконец-то дома!..» Его подмывало скорее побежать к своему расчёту, обнять и расцеловать товарищей, пожать им руки: «Вот, вернулся, принимайте». Он оглядывался, не подвернётся ли возле штаба кто из пульроты. Но, как на грех, никого не было видно.

Его вызвали к командиру.

Первым, кого он увидел в землянке комбата, был Ермилов. Газинур обрадовался: «Вот хорошо, что гвардии капитан здесь. Он, конечно, возьмёт меня в свою роту», – мелькнуло у него, но тут же внимание Газинура привлекла майорская звёздочка на погонах Ермилова и он сообразил, что в его отсутствие Ермилова сделали комбатом. Должно быть, это произошло недавно, Стариков ничего не писал об этом.

Гвардии майор подал Газинуру руку, расспросил, как шла учёба.

– Ну, куда же теперь послать тебя? – раздумчиво сказал комбат.

– В свою роту бы мне, товарищ гвардии майор, – подсказал Газинур.

Сжав рукой подбородок, гвардии майор задумчиво покачал головой.

– Нет, Гафиатуллин, в пульроту послать не могу. – И, увидев, как изменилось у него выражение лица, повторил: – Не могу. Там командиры отделений есть, и неплохие. Я пошлю тебя на самый трудный участок – в первую стрелковую роту, к капитану Бушуеву. Ты знаешь, какое значение имеет в батальоне первая рота.

Газинур немного опомнился, лишь выйдя из землянки. Вот она, судьба солдата… И зайти к Косте Старикову не сообразил попросить разрешения. Теперь с ним и не увидишься – они ведь будут на разных флангах. Но Газинур не осмелился вторично беспокоить гвардии майора.

Покуда он горевал по поводу своей несообразительности, из землянки вышел сержант Ильченко. Его назначили во вторую роту. Некоторое время им было по дороге, и они пошли вместе.

Когда Газинур переступил порог землянки командира роты капитана Бушуева, тот что-то читал. Голова у него была забинтована. «Ранен был, что ли?» – встревожился Газинур, не знавший, что рота несколько дней назад участвовала в дневной разведке боем.

– Кто там? – не поднимая головы, спросил Бушуев.

Гафиатуллин чётко доложил, что назначен командиром отделения в первую роту. Отложив книгу, Бушуев встал.

– А ну, покажись, как ты выглядишь в сержантских погонах? – сказал он, пожимая Газинуру руку. – Неплохо, неплохо… Ну, поздравляю, Газинур!

Усадив его рядом, капитан долго расспрашивал о порядках в полковой школе. Газинур в свою очередь поспешил рассказать, что он два раза видел Екатерину Павловну, и передал от неё привет.

С отделением Бушуев знакомил Газинура сам, хотя, конечно, мог бы сделать это и через командира взвода. Он предупредил Газинура, что раненого на днях командира первого отделения бойцы очень любили. В таких случаях новому командиру всегда несколько труднее – бойцы первое время держат себя с ним особенно настороженно. Важно с самого начала завоевать их доверие.

Газинур сидел в тёплой землянке в кругу солдат своего отделения. Свернув козью ножку, он пустил кисет по кругу.

Газинур только что побывал у Соловеева. Тёплая встреча с парторгом вызвала в нём радостное чувство удовлетворения.

– Будешь опять агитатором, – сказал Соловеев.

И вот Газинур, перебирая пуговицы новенькой гимнастёрки, рассказывает бойцам о положении на фронтах.

Он расстилает на коленях вырезанную из газеты карту военных действий.

– Смотрите, товарищи, сколько советской земли освобождено Красной Армией за 1943 год, – говорит он и обводит пальцем огромное пространство от Владикавказа, Сталинграда, Воронежа, Ржева до Витебска, Киева, Кривого Рога и Херсона. – Дальше, я думаю, пойдёт ещё быстрее. Теперь инициатива в наших руках.

Газинур на минуту умолк, продолжая скользить взглядом по карте. Взгляд его задержался на не освобождённых от врага районах. Сколько предстоит ещё пройти дорог, форсировать рек, прежде чем они выйдут к границам советской державы! А дальше – Европа. Её тоже надо освободить от фашистов.

– А скоро мы двинемся, товарищ сержант? – спросил боец с удивительно ясными глазами.

– А как вы сами думаете, товарищ Комлев? – не отвечая прямо, сказал Газинур. – Есть нам расчёт долго сидеть здесь?

– Расчёту-то нет, а вот когда приказ будет?

– Этого я тоже не знаю, – улыбнулся сержант. – Не сочли нужным поставить меня в известность.

– Я вот вчера видел приятеля, – вмешался в разговор другой боец. – Он из госпиталя вернулся. Говорит, на наш фронт войск прибывает видимо-невидимо.

– Ну и болтун твой друг, – зло прервал его ефрейтор с орденом Красной Звезды на гимнастёрке. – Не перевелись ещё люди вроде нашего Гордеева – всегда рады из мухи слона сделать.

– Ну, ну, поосторожнее, товарищ ефрейтор! – пробурчал сонный, небритый боец, до сих пор молча сидевший в сторонке. – Чем тебе Гордеев насолил?

– Молчи уж, а то расскажу товарищу сержанту, как ты свою бдительность в кавычках показывал.

Газинур видел, что все улыбнулись, но смысл намёка ефрейтора до него не дошёл.

«Ничего, скоро с полуслова понимать буду», – подумал он.

– Я тоже не люблю, когда изо рта живую сороку выпускают, – сказал Газинур серьёзно. – В тылу, конечно, войск достаточно. Но прорывать оборону придётся всё равно нам.

– Точно. Об этом и надо говорить, – поддержал его всё тот же ефрейтор. – Расскажите, товарищ сержант, что нового в нашем военном деле. В школе вам, наверно, говорили об этом.

– Да, говорили, и много, – живо отозвался Газинур.

Он рад был поделиться своими знаниями. Его слушали внимательно, даже Гордеев пересел поближе и больше уже не дремал.

Так началась командирская жизнь Газинура.

В тот же день Газинур, улучив свободную минуту, сбегал в пульроту. Старикова не было – его откомандировали, как и предсказывал Газинур, на курсы младших лейтенантов.