– Курсант Гафиатуллин, вы командир отделения. Противник отходит на юго-запад, в направлении Никольского. Задача вашего отделения – узнать, думает противник оборонять Никольское или нет. Если будет, то какими силами, где его передний край, каков характер оборонительных сооружений, система огня, где резервы… Как будете действовать?

Командир взвода протянул Газинуру планшетку с картой. Ответив в коротких точных выражениях на поставленные вопросы, Гафиатуллин прочертил пальцем свой путь по карте и встал «смирно».

Полы его шинели трепал ветер, в лицо колюче хлестал дождь, смешанный со снегом. Льдистые снежинки садились на приклад висевшего на груди автомата и тут же таяли.

– Выполняйте! – приказал командир взвода. – Обратно быть через час.

Газинур взглянул на ручной компас, установил нужный азимут и, выйдя из полуразрушенного кирпичного амбара, стоявшего посреди поля, направился со своим отделением в юго-западном направлении, держась чуть боком к дующему навстречу ветру. Вскоре они скрылись из глаз.

Курсанты допоздна оставались в поле. Классных занятий становилось всё меньше. Почти всё обучение проводилось в условиях, приближённых к боевой обстановке: атаковали укреплённую оборону противника, вели траншейные, а также уличные бои, учились читать карту, ночью ходить по азимуту, преследовать отступающего противника, форсировать реки и другие водные преграды. В ходе занятий каждый курсант успевал побывать и командиром отделения, и простым бойцом. Дождь ли, буран, ветер, холод ли, слякоть – на погоду не обращалось внимания: указанные в расписании занятия проводились точно в назначенное время. Курсанты, словно кроты, изрыли поле окопами и ячейками, исползали его на животах вдоль и поперёк. Попадалась на пути вода – лезли в воду, встречалось болото – преодолевали болото. «Тяжело в учении – легко в бою», – подбадривали командиры, но курсанты и по собственному боевому опыту хорошо знали это. Добравшись к одиннадцати вечера до соломенных матрацев, они тут же, едва голова касалась подушки, засыпали. Давно были забыты первые ночи, когда, мучаясь бессонницей, они ворочались с боку на бок.

Отделения, рассыпавшиеся в разных направлениях – каждый сообразно со своим заданием, – точно через час снова были у кирпичных амбаров. Командиры отделений доложили командиру взвода о добытых ими сведениях, потом начался разбор.

– Отделение Гафиатуллина выполнило свою задачу удовлетворительно… – сказал командир взвода.

Газинур жадно слушал, чуть приоткрыв свои пухловатые губы. Он насквозь вымок, перемазался в глине, но был в бодром, приподнятом настроении.

Разожгли костёр. Протянув над огнём озябшие руки, один из курсантов сказал:

– Раньше мне и в голову не приходило, что для того, чтобы хорошо воевать, тоже нужна наука. А ведь, если толком разобраться, я до сих пор полуслепым воевал.

– Все мы так думали. Что такое, дескать, фашист? Прыщ. Раздавил, мол, и кончено.

– А он из автоматов постреливает…

– Потому-то нас и послали сюда – учиться побеждать малой кровью… – проговорил Ильченко.

– Скорей бы вернуться на передний край, – сказал рыжеусый пожилой курсант. – Теперь будем воевать с дальним прицелом, с перспективой.

– У кого сильная рука – одного свалит, у кого сильные знания – тысячу свалит, – вставил и Газинур своё слово, сказав это, как всегда, с добродушной усмешкой.

На следующий день взвод был назначен в наряд. Отделение Газинура отправилось топить баню.

– Смотрите, чтобы горячей воды было вволю! – предупредил его старшина.

– Не беспокойтесь, товарищ старшина, сделаем, хватит всей роте и горячей и холодной воды. Для любителей попариться веничков припасём. Вот мёду – почаёвничать после баньки – не обещаю.

Невзначай слетевшее с уст Газинура словечко заставило его глубоко вздохнуть. Шутка насчёт мёда напомнила ему Степашкина. Любил старший сержант поговорить о пчёлах, помечтать, как он будет разводить их после войны. Хороший был человек, вечная ему память.

– Разве после бани обязательно пить чай, да ещё с мёдом? – улыбнулся старшина.

– Так точно. С липовым, – отвечал Газинур. – От него косточки размягчаются, человек словно бы молодеет.

Старшина даже закашлялся – так хохотал.

– Ну и жук ты, я погляжу! И где ты такой родился, где рос?

– В отцовой шапке. Говорят, я родился раньше сроку, ну, чтобы не замёрз, меня и клали в отцову меховую шапку.

В этот день ему наконец удалось проведать Екатерину Павловну. Баня удалась на славу, и вечером Газинур отпросился в медсанбат, расположенный на другом краю деревни. Он шёл по занесённой снегом улице, когда его догнали сани, запряжённые красивым тёмно-серым конём.

– Эй, берегись! – крикнули с саней.

Газинур увернулся в сторону. Мимо него со свистом пронеслись Григорьян и Забиров. Узнав Газинура, старшина осадил мчавшегося во весь опор коня, а Григорьян замахал рукой, подзывая своего бывшего разведчика. Газинур подбежал к саням.

– Как тебя занесло сюда, Гафиатуллин? – спросил Григорьян.

– Учусь, товарищ старший лейтенант, на курсах.

– На генерала?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, на генерал-сержанта.

Все трое весело рассмеялись шутке. Газинур отметил про себя, что ни Григорьян, ни Забиров нисколько не удивились, что он учится.

– Скоро заканчиваешь? – спросил Забиров серьёзно.

– Говорят, не долго продержат.

– Ну ладно, Гафиатуллин. Желаем тебе успеха, – сказал Григорьян. – Спешим. И ты поспешай, арагацкий орёл… – подмигнул старший лейтенант.

Забиров присвистнул, и тёмно-серый жеребец рванул и понёс. Газинур завистливо посмотрел им вслед. Через минуту кошёвка скрылась из глаз.

«Вот это езда, я понимаю, – подумал Газинур. Он и сам был не прочь прокатиться с ветерком на таком коне. – Постой-ка, курсант, а почему это старший лейтенант сказал вдруг: «И ты поспешай?» Разведчик слов напрасно не бросает… Неужели?..»

Екатерина Павловна очень обрадовалась, увидев Газинура, и тотчас забросала его вопросами. Она не была на переднем крае с того памятного дня, как их засыпало тогда в блиндаже. Узнав, что Газинур прибыл сюда на курсы, Бушуева тоже нисколько не удивилась. «Смотри ты, всем кажется в порядке вещей, что я учусь!» – поразился Газинур.

В тесной, на два шага, комнатке Екатерины Павловны едва помещались походная кровать и столик. На столике – всякие лекарства, книги. На стене – фотография Володи Бушуева, ещё мирного времени. Он снят в белой, с вышитым воротником рубашке, улыбающийся, кудри зачёсаны назад. Таким Газинур видел его по выходным дням в Соликамске.

За чаем Екатерина Павловна расспрашивала Газинура об учёбе. Газинур, будто от родной сестры, не скрыл от Екатерины Павловны трудностей:

– Достаётся как следует, крепко заставляют попотеть.

– Неужели?

– Да, вот когда я уразумел, что добывать знания, – это всё равно что колодец рыть иглой. На переднем крае, пожалуй, легче…

Екатерина Павловна рассказала, что получает письма от своих прежних помощниц по госпиталю – Гали и Нины, что они по-прежнему на Карельском фронте. В каждом письме шлют Газинуру приветы.

– Не забыли ещё? – обрадовался Газинур.

– Те, кто знал тебя близко, скоро не забудут, – сказала Бушуева.

Застеснявшись, как девушка, Газинур опустил глаза. Екатерина Павловна, вынув из планшета карточку, протянула Газинуру.

– Узнаёшь?

– Павел Иванович! Он тоже в армии?

– Командиром танкового полка… был…

Газинур долго всматривался в знакомые черты. Да, совсем не похож этот суровый танковый командир на прежнего Павла Ивановича в белом костюме и пенсне с золотой цепочкой, каким он увидел его в леспромхозе, когда впервые несмело вошёл к нему в кабинет.

– Кто же остался в леспромхозе, если и Павел Иванович уехал? – спросил Газинур, не выпуская из рук карточки. – А Карп Васильевич, дядя Митрофан живы-здоровы?

– Карп Васильевич, писали, стал начальником леспромхоза, Митрофан Савельевич – бригадир.

– Хорошие люди. Никогда их не забуду.

Екатерина Павловна взяла у него снимок и долго вглядывалась в карточку. Газинур прочёл глубокое горе в её глазах, и только тут до его сознания дошло то страшное значение, которое она вложила в слово «был».

– Последняя память об отце… Друзья прислали с фронта… – сказала она.

Голос её пресёкся. Она опустилась на лавку и заплакала.

– Катя Павловна… Катя Павловна, не надо… – проговорил Газинур растерянно, но и у него глаза затуманились, голос сошёл на шёпот.

Екатерина Павловна подняла голову.

– Танк был повреждён… Гитлеровцы облили его бензином… и… подожгли. Они… в горящем танке… пели «Интернационал»…

Взяв Газинура за обе руки и положив голову ему на грудь, Екатерина Павловна тихо плакала…

– Тяжело, Газинур… Так тяжело… Сердце разрывается. Тебе первому сказала… больше никому… не могла. Володя ещё ничего не знает. Ты тоже пока не говори ему.

Сжав руки в кулаки, Газинур мрачно глядел в окно, на занесённую снегом деревенскую улицу.