Закружила, забушевала пурга – глаз не открыть. В свинцовой мгле перемешались небо и земля. Вокруг завыло, заревело, заплакало на тысячу ладов. Думалось – на свете ничего и не осталось, кроме бешеного рёва и свиста вихрящегося, со всех сторон облепляющего снега. На самом же деле в этом неистовстве ветра и снега, на расстоянии самое большее трёхсот-четырёхсот метров, а кое-где и ближе, стояли готовые ежеминутно обрушиться друг на друга два фронта. Между ними, по «ничейной» земле, несмотря на непогоду, ни с чем не считаясь, будто родные дети этого разбушевавшегося бурана, ползли бойцы в белых, затвердевших на морозе маскхалатах.

Впереди припал к снегу командир отделения сержант Гафиатуллин. Не только на капюшоне, но и на бровях, на ресницах у него густо налип снег, лицо, будто маской, покрыто корочкой льда. Затвердевший на морозе маскхалат гремел и топорщился, его можно было, словно дранку, переломать на куски.

Обернувшись, Газинур махнул рукой товарищам, одетым в такие же стоявшие торчком маскхалаты. Они проползли ещё немного вперёд и неожиданно наткнулись на спираль Бруно. Ещё вчера этого заграждения не было – стало быть, его поставили ночью. Теперь надо было определить протяжение спирали. Газинур с частью своих бойцов пополз вдоль неё вправо, остальные, под командой Комлева, – влево.

Отделение Газинура, посланное в разведку, имело задачу: выяснить перед наступлением характер вражеской обороны. Теперь уже никто не сомневался, что наступление – дело ближайших дней. Вместе с «арагацкими орлами» старшего лейтенанта Григорьяна они, пехотинцы, день и ночь обшаривали передний край противника, по пояс проваливаясь в рыхлый снег. «Хватит, полежали в обороне, надо и совесть знать, – шутили повеселевшие бойцы. – Кругом все давно уже наступают». Из сводок они знали: от Жлобина до Херсона уже полностью очищены берега Днепра, в районе Корсунь-Шевченковской гитлеровцам устроили второй Сталинград. Ленинград вырвался из вражеской блокады, советские войска вступили в Эстонию. Началось массовое изгнание врага из Белоруссии. Второй Прибалтийский фронт, в состав которого входила и дивизия Газинура, во взаимодействии с Ленинградским фронтом повёл наступление в направлении на Дно. Поговаривают, что Дно уже взято. А раз фронт взмахнул одним крылом, значит и другое его крыло не останется в неподвижности.

Чуть не под каждым кустом стояли замаскированные орудия и танки, окрестные деревни были битком забиты подходившими на подмогу войсками, по ночным дорогам безостановочно двигались колонны тяжело гружённых автомашин. В частях уверенно готовились к зимнему наступлению.

Отделение Газинура вернулось из разведки. Их нетерпеливо ждал в траншее командир роты капитан Бушуев. Газинур коротко доложил результаты разведки – новостью была обнаруженная спираль Бруно. Капитан достал из планшетки карту, её тотчас же всю залепило снегом.

– Идём в землянку, – коротко приказал он.

В землянке Бушуев нанёс на карту открытое Газинуром новое препятствие и, подняв телефонную трубку, соединился с комбатом. Тот вызвал его и Газинура к себе.

Гвардии майор Ермилов нанёс нащупанную Газинуром преграду на свою исчерченную карту и задал несколько уточняющих вопросов. Тут дверь с шумом распахнулась. Сбрасывая с усов ледышки, весь засыпанный снегом, вошёл Григорьян. Белый капюшон подчёркивал смуглоту его лица, большие глаза казались чернее обычного. Гвардии майор показал ему карту с нанесённой на ней спиралью Бруно.

– Откуда там быть спирали! – запротестовал Григорьян. – Только вчера я обшарил всё вокруг. Ничего не было.

Все посмотрели на Газинура.

– Я тоже там лазал вчера. Вчера не было, а сегодня есть, – не смущаясь, твёрдо заявил он.

– Ладно, проверим, – сказал Григорьян, сделав пометку на своей карте.

Бушуев с Ермиловым понимающе переглянулись. Не любил командир разведчиков, чтобы его опережали.

Газинура отпустили отдыхать, но он и не думал об отдыхе. Рукавом оттаявшего в тёплой землянке халата он вытер пот со лба и пошёл к тем своим бойцам, которые не принимали участия в сегодняшней разведке. Они расчищали от снега траншеи. Бушевавший неделю напролёт буран осточертел солдатам.

– Достаётся, ребята? – с весёлым сочувствием ответил на приветствие Газинур.

Гордеев в сердцах помянул крепким словом сидевший у всех в печёнках буран.

– Чего ругаешься, иль устал? – спросил Газинур. – Ступай отдохни…

И, взяв из рук Гордеева лопату, с жаром принялся отбрасывать снег. Бойцы оценили рабочую хватку своего сержанта, но его мягкость понравилась далеко не всем. Разве прежний командир отделения отпустил бы этого всем известного лентяя Гордеева? Ну, нет, уж он сумел бы заставить его поработать до седьмого пота и, конечно, не забыл бы отметить тех, кто старался на совесть. А Газинур будто и не замечал усердных бойцов. Он считал, что советский человек должен хорошо работать не для того, чтобы его хвалили, а потому, что иначе не может. Сам он работал именно так.

Из метели вынырнул капитан Бушуев. Наблюдая, как Газинур расчищает снег, капитан всё больше хмурился.

– Сержант, почему работаете сами? Где ваши бойцы? – спросил он наконец сухим и даже жёстким тоном.

– Гордеев жалуется, что устал, товарищ капитан, – бесхитростно улыбнулся Газинур, – я разрешил ему отдохнуть.

– А вы после разведки разве не устали? – отчеканивая каждое слово, спросил капитан.

– Я редко устаю, товарищ капитан.

– А почему думаете, что Гордеев так уж крепко измотался?

Газинур понял, что совершил ошибку, и промолчал.

– Может быть, вы прикажете ему лечь на печку? Он, пожалуй, не станет возражать… – Капитан сделал резкий поворот, но через несколько шагов обернулся и строго сказал: – Сейчас же заставьте его работать, а сами явитесь ко мне, – и ушёл.

Газинур постоял минуту, задумавшись. Только сейчас почувствовал он, как сильно устал. Он закрыл глаза – ресницы тотчас обледенели.

Почему капитан был так строг с ним? Он будто совсем забыл про их старое знакомство. Когда Газинур служил в пульроте, Бушуев, встречая его, всегда дружески расспрашивал о делах, а придёшь к нему в землянку – даже чаем, бывало, угостит. И вдруг такая перемена… Бушуев взыскивал с него за промахи, пожалуй, крепче, чем с других командиров отделений.

Потерев пальцами заледеневшие ресницы, Газинур разлепил глаза – буран как будто спадал, ветер стал тише.

Газинур направился в землянку. Гордеев, прислонившись спиной к тёплой печке, дремал. Впервые Газинур вышел из себя.

– Красноармеец Гордеев!

Тот посмотрел на сержанта, но не поднялся с места.

– Встать, когда к вам обращается командир. Идите расчищать снег! Живо! Будете отлынивать – получите наряд.

Гордеев пулей вылетел из землянки – внезапная перемена в обращении со стороны обычно снисходительного сержанта не на шутку испугала его.

Газинур закурил. Он волновался, предчувствуя, что разговор с капитаном будет горьким, и злился на себя. «Да, быть командиром – это не просто носить погоны», – подумал он и направился к выходу.

Бушуев ещё не успел снять с себя белый комбинезон. Он сидел задумчивый, отбросив назад капюшон, без ушанки. На его широкий забинтованный лоб падали, курчавясь, светлые волосы. За последние дни он похудел ещё больше. «Ему потруднее достаётся: у меня одно отделение, а у него целая рота», – подумал Газинур.

Капитан удалил связного. Газинур по стойке смирно напряжённо стоял посредине землянки. Не поднимая глаз, Бушуев чертил по столу спичкой.

– Скажите, Гафиатуллин, кому из ваших бойцов вы объявили благодарность? – Бушуев в упор посмотрел на Газинура.

– Никому, товарищ капитан, – виновато ответил Газинур.

– Или у вас все бойцы работают так же нерадиво, как Гордеев?

Газинур поёжился, словно у него мороз пробежал по коже.

– Нет, они неплохо работают, товарищ капитан.

– Значит, заслужили благодарность?

Газинур не ответил. Капитан встал и неторопливо, взвешивая каждое слово, заговорил:

– Вот уже неделю бушует пурга. Кто знает, может, этот буран тормозит наше наступление. Чтобы быть готовыми перейти в наступление каждую минуту, бойцы день и ночь борются с небывалым снегопадом, расчищают траншеи. А командир отделения не считает нужным даже объявить им благодарность. Хорош командир, нечего сказать! Вы что, думаете, солдат – машина? Нет, он человек, понимаете – человек! Вы пойдёте с этими людьми в бой. Если сейчас, в обороне, вы не проявляете о них заботы, то чего же ждать от вас во время наступления? Или вы думаете, что всё сделается само собой? Мы, мол, такие герои, шапками противника закидаем. Так, что ли? Нет, победу надо организовать, товарищ сержант, и организовать снизу, с отделения! Взвод может выиграть бой, если у него крепки отделения; рота выиграет бой, если только у неё крепки взводы; батальон выиграет бой, если у него сильны роты.

Капитан, заложив руки за спину, прошёлся по землянке и, подойдя к Газинуру вплотную, продолжал:

– Вы сами бегаете и трудитесь больше, чем все ваши бойцы. Конечно, хорошо, что вы не белоручка. Но вы один всех дел не переделаете. Родина поставила вас командиром, и не забывайте этого, особенно при наступлении. – Капитан сделал несколько шагов, потом, резко повернувшись, добавил: – Командир должен руководить! Значит, беспрерывно заботиться о своих солдатах – это его первая обязанность!..

Не спуская с Бушуева взгляда, Газинур молчал.

– Идите отдыхайте. Ночью вы мне понадобитесь!

Газинур вышел из землянки и, взяв горсть снега, приложил его к вспотевшему лбу.

«Хороший урок мне, растяпе!»

Наутро бурана как не бывало; ярко сияло солнце, прозрачный, насыщенный светом воздух был так лёгок, что казалось – покрытых глубоким снегом полей уже коснулось дыхание весны. «В колхозе сейчас готовятся к весеннему севу…» – подумал Газинур, осматривая окопы своего отделения. Снег везде был расчищен, верх бруствера тщательно замаскирован.

Газинур выстроил отделение и объявил благодарность наиболее отличившимся бойцам. Гордееву же за нерадивость сделал предупреждение.

Появился связной – Газинура вызывал командир роты. «Неужели опять какая проруха?» – взяло его беспокойство, и он заторопился в землянку капитана.

Когда Газинур вошёл, Бушуев сказал ему, улыбаясь:

– Хотите послушать концерт?

Газинур не понял его.

– Почему молчите? Или музыки не любите? Оказывается, в полк прибыли артисты, они будут исполнять песни на разных языках, в том числе и на татарском. Из каждой роты отпускают на концерт троих солдат. Капитан наметил одним из троих Гафиатуллина, хорошо зная, как Газинур любит музыку и песни.

– Дошло, товарищ капитан! Встаю на лыжи и лечу. Меня хлебом не кормите – дайте только послушать песню.

Осчастливленный Газинур вылетел из землянки. Бушуев, тепло улыбаясь, смотрел ему вслед.