Проснулся Газинур от резкого вскрика:

– Подъём!

Значение этого простого слова не сразу дошло до его сознания. На переднем крае они привыкли к команде: «В ружьё!» По этой команде, в каком бы состоянии ни был солдат, он вмиг забывал о всякой усталости и вскакивал на ноги. И сейчас Газинур стрелой поднялся с нар, надел шинель, противогаз, повесил через плечо патронташ. Остальные сделали то же самое.

У дверей, заложив руки за спину и широко расставив ноги, стоял широкоплечий, с сердитым взглядом старшина.

– Шинели не надевать! На физзарядку выходить в одних гимнастёрках! – приказал он.

И только тогда бойцы опомнились и, смеясь, стали сбрасывать с плеч шинели.

– Человеческий язык перестали понимать, – сказал старшина.

Зарядку провели на просторной площадке за домом, где когда-то школьники играли в волейбол. После первой же зарядки курсанты «уяснили» себе, что старшина «попьёт их кровушки». Помимо положенных упражнений, он прогонял их минут пятнадцать бегом, потом заставил снять рубашки и вымыться до пояса холодной водой.

– Мыла не жалеть. Начальник школы осматривать будет. Чтобы блестели, как огурчики. Уши мыть хорошенько, сам проверю.

И в самом деле проверил каждого. Никого не похвалил, троих погнал снова умываться, а тем, кто отращивал усы и бороду, приказал побриться и через пять минут явиться к нему. Попало и Газинуру.

– Здесь не передний край, товарищ курсант. За каждую волосинку в бороде взыщу.

– Товарищ старшина, – оправдывался Газинур, и его большие чёрные глаза заиграли, – какой мне расчёт бриться каждый день? Побреюсь, так сразу все оспинки будут видны. А тут, говорят, медсанбат недалеко.

– Как фамилия? – строго спросил старшина, сдвинув белёсые брови.

– Ефрейтор Гафиатуллин.

– Вижу, что ефрейтор! – оборвал старшина. – Только советую запомнить всем: вы здесь курсанты!

Он со скрипом повернулся на каблуках и быстрым, чётким шагом вышел из класса.

– Ну, ефрейтор-курсант, не будет тебе теперь от старшины житья, – посочувствовал Газинуру незнакомый боец.

Гафиатуллин с мыльной пеной на лице правил бритву.

– Не тревожься, товарищ курсант, он ещё станет моим близким другом, – рассмеялся Газинур. – В молодости и мы были не прочь поершиться.

Чернобровый, с широким лбом украинец Ильченко, тот, что шёл сюда в одной группе с Газинуром, пришивал к гимнастёрке чистый подворотничок, а когда надел её, восхищённый Газинур увидел, что почти вся его грудь в орденах и медалях.

– Ого, младший сержант, а куда, интересно, ты будешь вешать свои награды, когда дойдёшь до Берлина? Вот грудь! Генеральская!..

Ильченко туго подтянулся широким ремнём, расправил все складки на гимнастёрке и лишь тогда сказал:

– Не ломай, братишка, голову над пустяками. Прибереги свой драгоценный ум, на другое пригодится.

Газинур хотел было ответить – бойкое словечко у него всегда на кончике языка, – но, взглянув на сведённые брови Ильченко, промолчал. Он, конечно, не знал, что этот человек был одним из тех трёх неизвестных друзей, что, неразлучные и невредимые под пулями и осколками, будто заговорённые, шли впереди всех на штурм высоты и первыми ринулись во вражеские траншеи. Впрочем, если бы и узнал, нисколько бы этому не удивился.

Повели на завтрак. В сараях, за длинными, узкими, наспех сколоченными столами, они ели из непривычных алюминиевых мисок. Кто-то пошутил:

– Мы на переднем крае считали: лучше голову потерять, чем котелок, а здесь котелок не в почёте!

– А солдатский суп, друзья, оказывается, вкусен только из котелка! – задорно прозвучал с другого конца стола голос Газинура.

Из столовой вышли строем. Старшина скомандовал:

– Запевай!

Но все молчали. Старшина повторил приказание, но строй продолжал шагать молча.

– На месте! Раз, два, три…

Проманежив их минут пять на месте, старшина подал команду:

– Шагом марш!

Газинур, стеснявшийся было начинать, вдруг запел звонко:

Лицо старшины просветлело: нашёлся-таки запевала! Строй дружно подхватил:

Газинур пел и на ходу посматривал по сторонам. Видно, деревня была большая, зажиточная. Давно ли здесь, словно облитые простоквашей, цвели яблони, вишни, черёмуха, по улицам плыл сладкий запах, которым не надышишься… Беспечно распевали песни девушки в пёстрых платьях… А теперь на месте деревни пожарище, и там, где стояли чистенькие домики с белыми занавесками, торчат задымлённые трубы да наворочены кучи земли и щебня в воронках. Железные крылья ветряного двигателя валяются в пыли, башня накренилась. Спалённые сады напоминали опустевший печальный дом, откуда вынесли покойника. Когда-то перед школой стояла древняя ива. Сейчас трудно даже сказать, что это было за дерево, – до того обуглился ствол. Изуродованное, клыкастое, оно торчало чёрным памятником фашистским мерзостям.

Недалеко под горой на мгновение показался белый с красным крестом флаг медсанбата. «Екатерина Павловна, оказывается, совсем рядом, урву время – проведаю», – подумал Газинур. Казалось, осуществить это будет очень просто. Жить в одной деревне, да не повидаться!.. Но скоро Газинур понял, что ошибся.

Через десяток минут их снова построили, разбили на роты, взводы, отделения. Командирами рот и взводов были офицеры, командирами отделений назначали самих же курсантов. Газинур попал в отделение Ильченко. Командиром взвода у них был немолодой младший лейтенант, командиром роты – капитан, недавно вернувшийся из госпиталя и ещё заметно прихрамывавший. Газинур встречал его раньше: он командовал ротой во втором батальоне.

Старшина выдал одеяла, простыни, тюфяки. Солому велел принести с поля.

Когда курсанты закончили заправку постелей, в казарму – так теперь стали называть школу – вошёл старшина. Он приказал встать всем у своих постелей и, тщательно осматривая каждую, прошёл из конца в конец.

Газинур опасливо подумал, что старшина наверняка уж прицепится к нему. Но старшина потрогал его постель, и, ни слова не говоря, пошёл дальше. Газинур с трудом подавил улыбку. «Старшина не мелочный человек, оказывается».

После обеда взводные вывели курсантов на площадку перед школой для строевых занятий, потом были занятия по тактике, по уставам. Уже в темноте их повели на другой конец деревни, в баню.

Наконец-то отбой. Но уже одиннадцать часов вечера. На курсантов-фронтовиков, привыкших к условиям переднего края, резкая перемена порядков произвела вначале странное впечатление. За день они узнали столько нового о знакомых как будто вещах, что в ушах гудело от длительного напряжения внимания.

– Не знаю, как у вас, а у меня голова что полное с верхом лукошко, ребята, – пошутил Газинур, с наслаждением растянувшись на мягкой, покрытой свежей простынёй постели.

Если не считать дней, проведённых в госпитале, то с начала войны это был первый случай, когда он отдыхал раздевшись, как дома.

– Если нас каждый день будут так начинять учёбой, то через три месяца мы либо генералами станем, либо наши головушки лопнут, как раздутые пузыри, – не мог угомониться Газинур.

– Кто там разговаривает? Замри! – появился вездесущий старшина.

«Ох, и заноза этот старшина!» – подумал Газинур и, закрыв глаза, вытянулся так, что суставы затрещали. Правая нога, на которой был оторван палец, тихонько ныла. Но Газинур не любил обращать внимание на такие пустяки. Улыбаясь, он покачал головой. «Удивительные дела творятся на белом свете, – мои домашние небось переживают за меня: Газинур, мол, в бою, под пулями, лежит в сыром окопе. А он себе нежится на мягкой перине…»

Давно бы пора уснуть, но Газинуру не спится. Вспомнились оставшиеся на переднем крае – Стариков, Иванов, Забиров. Что-то они делают сейчас? Не сердятся ли на него, что оставил их? Нам, мол, всё твердил о наступлении, а сам смылся… Нет, если начнётся наступление, Газинур не будет здесь отлёживаться.

Отворилась дверь. Кто-то вошёл. «Опять этот беспокойный старшина», – подумал Газинур и открыл глаза. Но это был не старшина, а командир роты. Он бесшумно прошёл вдоль казармы и, взглянув на свои ручные часы, скрылся за дверью.

«Не спится ему… Тоскует, что ли?..»

С потолка, освещённого тусклым светом фонаря, стоявшего на столе дневального, свешивались остатки электрической арматуры. «Значит, в деревне была электростанция», – подумал Газинур, и сразу же вспомнилась Гюлляр. Газинур даже улыбнулся этому неожиданному воспоминанию. Как-то сложилась судьба этой милой девушки? Газинур ещё до войны слышал, что она закончила учёбу и работает в Казани инженером. Возвратившись из леспромхоза, он всё собирался съездить к ней, но так и не удосужился. И почему это Гюлляр оставила в его душе какое-то немеркнущее светлое чувство? Бывает же такое: ты и не влюблён в девушку, а поговоришь однажды – и уж не можешь забыть её, так крепко засядет она в твоём сердце. И где бы ты ни был, она не только в твоей памяти, но и как будто немой свидетель всех твоих дел. Ничто не может изгнать её из твоей души, даже горячая и ревнивая любовь твоей любимой. Что ж это за чувство? Когда Газинур лежал в госпитале, ему приходилось слышать, якобы между мужчиной и женщиной дружбы быть не может: либо возникает любовь, либо они расстаются. Пустое говорили. Газинур верит, что между мужчиной и женщиной возможна настоящая дружба. Если бы не так, разве носил бы он годами в своём сердце имя этой девушки? Разве берёг бы память о ней?

С этими мыслями Газинур уснул.

И вдруг:

– Тревога!..

Газинур встрепенулся, сбросил одеяло и, хотя одевался в большой спешке, не сумел опередить товарищей.

Первым оделся командир отделения Ильченко и, дав команду отделению выходить и строиться, побежал к двери. В непроглядной черноте ночи лишь слышались голоса командиров отделений:

– Первое отделение первого взвода…

– Первое отделение второго взвода…

Газинур опрометью кинулся в ту сторону, откуда доносился голос Ильченко.

Когда курсанты построились, командир роты с карманным фонариком в одной руке и часами в другой, бросил стоявшему рядом с ним старшине:

– Сходите проверьте. – И обратился к выстроившимся бойцам: – Пятнадцать минут одевались, товарищи курсанты! Плохо, очень плохо!

Старшина принёс обронённый кем-то брючный ремень, показал его командиру роты.

Газинур ощупал себя – нет, его ремень на месте.

– Чей ремень? – спросил командир роты.

Никто не признавался. Командир повторил вопрос. С левого фланга послышался срывающийся голос:

– Мой…

Капитан поставил виновника перед строем и отчитал не только его, но и всех остальных.

– Пять минут – и вы должны в полной боевой готовности стоять в строю, – внушал он строго. – Пока не научитесь, буду объявлять тревогу каждую ночь и даже по нескольку раз за ночь. Запомните это!

В казарме Газинур едва, показалось ему, успел задремать, как снова послышалась команда. Вскочив, Газинур удивился: было уже утро.

– Выходи!.. На физзарядку!

Начался новый день, ещё напряжённее вчерашнего, и чем дальше, тем напряжение всё возрастало. Теперь Газинур понял, как наивно было рассчитывать, что у него будет свободное время навещать Екатерину Павловну. На переднем крае и то он нет-нет да и встречался с Бушуевой.