Газинур не ожидал, что всё произойдёт так быстро. Под вечер того же дня, простившись с товарищами, он вышел из землянки. Вышел он в своей видавшей виды шинели, с тощеньким вещевым мешком за спиной, в котором легко уместились нехитрые солдатские пожитки, с автоматом через плечо. Взяв автомат из пирамиды и повесив его на шею, пошёл провожать друга Костя Стариков.

По тропинкам, мимо землянок, огневых позиций, они добрались до поля. На краю дороги присели на обгоревший остов автомашины. Остальные товарищи, отправлявшиеся вместе с Газинуром на учёбу, ещё не подошли.

– Завернём по одной, – сказал Газинур, глядя куда-то в сторону.

Стариков впопыхах оставил свой кисет в землянке, алюминиевая табакерка Газинура, как обычно, была пуста. Порывшись по карманам, едва наскребли на одну завёртку. Стариков скрутил папиросу и, не зажигая, протянул Газинуру.

– На, потяни на дорожку, ты отъезжающий человек.

Газинур, пряча в кулаке огонёк папиросы, несколько раз затянулся и отдал её Старикову, тот, сделав две-три затяжки, вернул окурок Газинуру. Так по очереди они курили, пока не стало жечь губы. В сосредоточенном молчании оба смотрели на далёкий пламеневший горизонт. Над многострадальной, израненной снарядами и бомбами землёй медленно сгущалась темнота. Где-то на переднем крае взметнулись одна за другой ракеты. Отсюда, издалека, их призрачно-белый свет не слепил глаз. В долине жидким дымком расплывался вечерний туман.

У друзей вырвался протяжный вздох.

– Хотелось бы что-нибудь подарить тебе, Газинур, – сказал Стариков. – Но что может подарить солдат? – Он порылся в своей полевой сумке и вытащил оттуда маленькую книжечку рассказов Горького. – Возьми её на память, Газинур.

Растроганный Газинур взял книжку.

– Спасибо, друг, спасибо! – пожал он Старикову руку и в наступившей темноте своими зоркими глазами прочёл: «Слава храбрым». – Это та книжка, в которой написано про Данко, про Сокола?

– Да, та самая.

– Хорошая книга…

Ощупав свои карманы, Газинур вынул алюминиевую табакерку.

– Что делать, Костя, лучшего подарка у меня нет. У нас говорят: «И верблюд – подарок, и пуговица – подарок». Была бы память о человеке.

– Спасибо! – сказал Стариков.

Он знал, что алюминий на табакерку добыт со сбитого самолёта. На крышке её концом штыка было выцарапано: «Газинур».

– Да, рассчитывал, Костя, до Берлина с тобой дойдём, – сказал Газинур протяжно, – а приходится разлучаться.

Стариков положил Гафиатуллину руку на плечо:

– Ничего, Газинур, ты без друзей не останешься.

– Это ты верно говоришь, Костя, – оживился Газинур. – На друзей я счастлив. Раньше старики говорили: «Настоящий друг может быть только один». Да вижу – не годится эта поговорка для нашего времени. Где я ни бывал, у меня везде находились друзья. И каждый меня научил чему-нибудь… Ты знаешь, Костя, ведь я впервые иду в настоящую школу. Даже как-то и не верится.

Задумавшись, Стариков расковырял землю носком сапога – показались два осколка.

– Да, – сказал Костя Стариков, ставя рядом кусочки железа, – у советского человека друзей много всюду.

– И всё же, Костя, – вздохнул Газинур, – расставаться со старыми друзьями – всё равно что от себя кусок отрывать…

Ракеты залили притихший было передний край мертвенно-бледным светом, с обеих сторон сухо затрещали пулемётные очереди. Стариков заторопился – ему пора было возвращаться. Правда, не в привычке гитлеровцев на ночь глядя начинать бой, а всё же лучше быть на месте. Кстати подошли и попутчики Газинура – человек десять.

Стариков и Газинур обнялись, поцеловались.

– Ну, родной, учись на «отлично». И обязательно возвращайся, вместе на Берлин двинем, – говорил Стариков, крепко пожимая Газинуру руку.

– Не послали бы и тебя на курсы лейтенантов. Ведь был уже такой разговор.

– Всё равно будем вместе, – и в последний раз пожав Газинуру руку, Стариков зашагал к передовой.

Газинур что-то крикнул ему, но, видя, что тот не слышит, бросился вдогонку.

– А если начнёте, Костя… я тут же подоспею… ни на что не посмотрю…

Стариков серьёзно посмотрел ему в глаза.

– Выкинь из головы эту дурь… Сейчас твоё дело – учиться. Понял? Учиться!.. Ну, будь здоров…

Газинур стоял, пока не пропала из виду удаляющаяся фигура Старикова.

– Родной он, что ли, тебе? – спросил кто-то.

– Больше, чем родной, – отозвался Газинур.

Тронулись. В темноте Газинур не мог хорошенько разглядеть своих попутчиков, он различал их по росту да по голосам. Широкоплечий боец с мягким украинским выговором, ни к кому не обращаясь, словно размышляя вслух, говорил:

– Странные времена! На войне – и вдруг посылают учиться. Вот уж не думал. В тридцать девятом году, когда я работал на шахте, меня тоже направляли на учёбу. Я отказался, не хотел бросать забой…

– А отсюда с радостью едешь? – уколол тонкий насмешливый голос.

– Типун тебе на язык! – рассердился украинец. – Меня ещё в сорок первом посылали, а в сорок втором генерал два раза вызывал, и каждый раз я упрашивал, оставляли в роте. А на этот раз и слушать не стали: приказ – и никаких разговоров.

Низкие облака закутали небо. Редкая звёздочка мелькнёт меж облаков, и тут же её затягивает. Беспрерывно сигналя, проезжали на передний край машины со снаряжением и продовольствием. Из темноты двигалась навстречу фронтовикам рота пополнения.

– Эй, нет ли кого из Донбасса? – крикнул украинец.

– А из Бугульмы?.. – спросил в свою очередь Газинур.

– Есть, твоя милая привет передавала, – ответил кто-то со смешком.

Рота прошла, но долго ещё слышался тяжёлый солдатский шаг. Из тьмы выплыла длинная автоколонна.

Все машины шли с потушенными фарами. Потом снова повстречались пехотинцы. Как ветер, пролетела легковая машина.

Часа через полтора где-то впереди залаяла собака, закричал петух.

– Слышишь, петух поёт! – схватил Газинур за руку шедшего рядом с ним украинца.

– Ну и что? – спросил тот. – Эко диво, подумаешь! Ему по уставу положено.

– С начала войны не слыхал, – прошептал Газинур, не обращая внимания на насмешливый тон своего попутчика.

– Ты, верно, из деревни? – сказал украинец.

– Из колхоза, – поправил Газинур.

Показались окраинные дома деревни.

Газинур с товарищами подошли к штабу дивизии. Во дворе толпился народ – все такие же, как и они, командированные на учёбу бойцы.

У землянок политотдела Газинур столкнулся с Соловеевым. Тому уже, видимо, было всё известно, он нисколько не удивился, увидев Газинура во втором эшелоне.

– Значит, учиться, Гафиатуллин? – сказал он радушно.

– Всё так неожиданно, товарищ парторг, – словно извинялся Газинур за свой уход с переднего края. – Сейчас самое время гнать фашистов, а меня невесть с чего послали сюда…

– Допустим, не одного тебя послали… Но ты что, возражаешь, что ли?

По тому, как произнёс Соловеев эти слова, Газинур понял, что парторг не одобряет его.

– Не то что возражаю… – смущённо оправдывался он. – Я ведь, товарищ парторг, сами знаете, молодой коммунист, ничего путного не успел ещё сделать. Товарищи могут подумать чёрт знает что…

Искорка одобрения мелькнула во взгляде парторга.

– Не беспокойся, Гафиатуллин, товарищи о тебе плохого не подумают. Командование и партия считают нужным послать тебя на учёбу. Это такой же приказ, как идти в атаку.

– Я понимаю, товарищ парторг. А всё-таки…

– Вот и хорошо, если понимаешь. Об остальном забудь. На учёбе не теряй ни минуты. Помни – время дорого.

Через час всех командированных построили в колонну и повели дальше.

Осенние ночи длинные. Когда они входили в деревню, где размещалась полковая школа, было всё ещё темно. Солдат ввели в дом, просторный двор которого был когда-то обнесён забором. Сейчас от забора остались только кое-где торчащие столбы.

В просторном двухэтажном здании прежде была школа. Теперь посредине класса возвышались в два яруса голые нары. Огарок свечи потрескивал на столике. Командир проверил бойцов по списку, отдал приказ отдыхать и вышел.

Устроившись на нарах, солдаты ещё долго разговаривали. Постепенно, один за другим, они смолкли. Сон одолел их. «Что ни говори, Газинур-абзы, теперь ты не кто-нибудь, а курсант!» – уже засыпая, подумал с улыбкой Газинур.