Где-то южнее вот уже которые сутки день и ночь, всё разрастаясь, гремела и перекатывалась, словно горное эхо, артиллерийская канонада. Ночами сплошные вспышки орудийных выстрелов на горизонте трудно было отличить от зарева пожарищ. Там шли жестокие наступательные бои. Только тогда, когда надо прорвать построенную с расчётом на длительное время сильную оборонительную полосу, гремит такая канонада. Опытные солдаты это хорошо знают. После прорыва оборонительной полосы, во время преследования врага, такой сокрушительной стрельбы не бывает. В окопах, траншеях, на огневых позициях, у замаскированных миномётов, пушек бойцы подолгу прислушивались к доносившемуся издалека незатихающему грохоту орудий.

– Здорово бьют!

– Где бы это?

– Похоже, в районе Великих Лук.

– Пожалуй, что у Невеля.

– Калининский фронт наступает.

– Всерьёз двинулись.

– Если так, ребята, то и мы долго не задержимся.

Пожилой солдат, покрутив усы и окинув хозяйским взглядом тяжёлую, укрытую маскировочной сеткой пушку, добавил, как человек, хорошо знающий цену своим словам:

– В Сталинграде тоже так начиналось. Сейчас мы научились везде сражаться по-сталинградски.

У землянки собрались пулемётчики, свободные от дежурства.

– Что-то не видно нашего агитатора. Сводку бы послушать, нетерпеливо сказал молодой боец и кивнул одобрительно головой туда, где волнами перекатывалась канонада: – Пашут – лучше не надо!

Никто не сомневался, что канонада гремела с нашей стороны. Давно прошли времена, когда враг кичился своим превосходством. Да, теперь праздник на нашей улице – это знал, видел, слышал каждый солдат.

От штаба батальона к землянке шагал по ходу сообщения своей лёгкой, быстрой походкой Газинур Гафиатуллин. Он ничем не отличался от других бойцов: та же серая солдатская шапка-ушанка, на поясе гранаты в брезентовом мешочке, шинель с прожжённой у костра полой, под ефрейторские погоны подложена резинка, чтобы не мялись. И всё же его не считали простым солдатом. Пехотинцы ли, миномётчики, пэтээровцы – все обращались к нему с особым уважением. У него справлялись о последних известиях, с ним советовались, с ним делились и горем и радостью, читали письма из дома. Так уже само собой получилось, что не только татары и башкиры, плохо знающие русский язык, но и бойцы всех подразделений батальона называли Газинура не иначе, как «товарищ агитатор». Газинур был очень горд этим, хотя минутами терялся: к нему ли относится это почётное обращение? Но внутренний голос тотчас разрешал его сомнения: «Партия подняла тебя так высоко, она вырастила тебя, Газинур. Ты – маленький деятель партии. Ты – коммунист, а каждый коммунист – обязательно и агитатор».

– Что нового, товарищ агитатор? – остановил спешившего Газинура пехотинец.

– Новости хорошие! – Газинур обернулся к лесу, над которым полыхало по небу багровое пламя, и воскликнул почти торжественно: – Наши соседи перешли в наступление!

С этими словами он вошёл в землянку. Давно поджидавшие пулемётчики тотчас окружили его. Не раздеваясь, он прошёл к столу, поближе к свечке, и стоя прочитал приказ Верховного Главнокомандующего:

– «Генералу Армии Ерёменко… генералу Армии Соколовскому… Войска Калининского фронта после ожесточённых четырёхдневных боёв прорвали оборонительную полосу противника…»

Слушавшие Газинура бойцы, не отрывая глаз от его торжественного, светившегося счастьем лица, закричали от радости. Газинур переждал, пока стихнет шум:

– «…и на пути к Смоленску штурмом овладели важным опорным пунктом немцев – городом Шуховщина».

Кто-то зажёг ещё одну свечу. Газинур продолжал читать:

– «Войска Западного фронта после ожесточённых боёв сломили сопротивление врага и заняли важный опорный пункт немецкой обороны – город Ярцево…»

Газинур давно закончил чтение приказа, а солдаты, особенно те, кто прежде сражался под Духовщиной, долго ещё делились воспоминаниями.

– Теперь понятно становится, – сказал сержант Стариков, – почему гитлеровцы лезли на нашем участке в наступление. Это была только демонстрация, чтобы сбить с толку советское командование и заставить нас отказаться от наступления.

– Словом, – подхватил Газинур, – стреляя мимо, хотели попасть в цель. За воробышка думали заполучить гуся. Шалишь! Не те нынче времена!

Газинур ушёл на пост к пулемёту. Уже часа два как он наблюдает за врагом с запасных огневых позиций. На переднем крае сегодня особенно тихо. Немцы присмирели, даже ракеты у них взлетали сегодня как бы нехотя. Вдруг Газинур обратил внимание, что уже не слышно гула дальней канонады. Полно, так ли? Когда же это случилось? Газинур даже поковырял пальцем в ушах. Нет, уши здесь ни при чём. Обвёл глазами небо – зарево погасло. Зажглись звёзды, взошёл месяц.

«Значит, пошли вперёд», – сказал себе Газинур и живо представил преследующие врага полки. Его сердце встрепенулось, как от первого весеннего ветра. Скорее бы тронуться! Ну, да теперь уже недолго ждать. Через неделю-полторы начнутся и здесь горячие денёчки.

Пришла смена, Газинур отправился в землянку отдыхать.

– Ребята, месяц народился лежачий. Погода пойдёт на вёдро, – объявил он с порога. – Для нас это очень кстати – легче будет гнать врага.

– Сначала ещё надо выкурить его из берлоги, – сказал кто-то.

Газинур, снимая шинель, отозвался:

– Это дело «бога войны», братец. Наша артиллерия способна выгнать из берлоги любого медведя. Слышал, какие концерты четыре дня задавала…

Присев на корточки перед печкой, Газинур подбросил дров, погрел руки и, ни к кому не обращаясь, заговорил:

– Хороша сегодня ночь была. Люблю такие звёздные ночи. Небо – что синяя бархатная тюбетейка, расшитая жемчугом.

Газинур неторопливо свернул папиросу. Из угла раздался чей-то тихий смешок.

– Товарищ ефрейтор, ты часом в бюро погоды не работал? Больно здорово погоду предсказываешь…

– Нет, товарищ Данилов, с бюро погоды я никаких дел не имел. Но от стариков кое-чего набрался. Наработаемся, бывало, в поле или на току, а как стемнеет, прежде чем разойтись по домам, сидим сумерничаем на брёвнах возле амбаров. В нашем «Красногвардейце» это самое оживлённое место. Вот конюх Сабир-бабай или дед Галяк посмотрят, бывало, на небо, скажут: «Ну, ребятушки, теперь дни пойдут погожие, – смотрите, луна легла на спину, как на банный полок». Мы смотрим, попыхиваем молча самокрутками. С полей – наши поля на взгорье, а колхоз лежит в низинке – льётся запах поспевающей ржи. – Газинур почувствовал, что бойцы, приподнявшись на нарах, слушают его. – Вы не забыли, ребята, как пахнет в поле, когда хлеба поспевают? Я бы полжизни отдал, чтобы подышать сейчас нашим вольным воздухом…

Писавший за столом строевую записку старшина роты Михно заговорил мягким, воркующим голосом:

– Ты вот, ефрейтор, всё хвалишь свой колхоз. А позволь спросить: велико ли хозяйство твоего «Красногвардейца»?

По рассказам Газинура солдаты знали «Красногвардеец» настолько хорошо, будто сами там жили. Делились ли они делами своего колхоза, они всегда начинали так: «А в нашем «Красногвардейце…» Получали ли письма с родины, радовались: «Получил из своего «Красногвардейца» письмо…» И только старшина Михно упорно не признавал «Красногвардейца» – из-за отсутствия, как он говорил, масштабов.

Газинур знал, что старшина Михно, до войны председатель довольно крупного украинского колхоза, с пренебрежением относился к мелким колхозам, и поэтому избегал ввязываться с ним в спор. Но старшина, хотя и прекрасно, как своих ротных солдат, представлял себе хозяйство «Красногвардейца», не в первый раз вынуждал Газинура повторять, есть ли у них племенной скот и сколько гектаров всей земли. А услышав, что у «Красногвардейца» «всего-навсего каких-то восемьсот гектаров», поднимал со страшно удивлённым видом брови.

– На весь севооборот? – переспрашивал он с невинным видом.

И начиналось:

– Чего ж ты расхваливаешь его с пеной у рта? Название, конечно, хорошее, не возражаю: «Красногвардеец»!.. Такое имя украсит любой колхоз. А что касается всего остального… Вот наш если взять – это да! Шесть тысяч гектаров земли! Всю работу двигали машины. А если восемьсот разделить на поля, то что же получится? Носовые платки? – Старшина вынимал из кармана платок и помахивал им, подчёркивая наглядно всю незначительность маленьких колхозов. – У вас не то что комбайну, трактору развернуться негде.

Газинур и сегодня нисколько не обиделся на Михно.

– Алып-батыр[38], товарищ старшина, и тот не от рождения стал великаном, – ответил Газинур с безобидной усмешкой. – Зато впоследствии, когда вошёл в силу, вытряхивая свои лапти, наваливал целые горы земли. Так и мы. Дай вырвем с корнем фашизм, а там возьмёмся ещё жарче за колхозы, подумаем, как их укрепить. Ещё дождёшься – вызовем ваш колхоз на социалистическое соревнование, товарищ старшина.

– А котелок у тебя, ефрейтор, действительно не пустой, – рассмеялся старшина Михно. – Не зря тебя назначили агитатором. Вчера видел старшину третьей роты Сибгатуллина. Здорово хвалит твой доклад об Александре Матросове. – И неожиданно добавил: – Молодец! Высоко держишь честь своего колхоза!

Взгляд старшины вдруг стал беспокойным; он подошёл к одному из солдат и властным движением опустил поднятый воротник шинели.

– Последний раз предупреждаю, товарищ боец. Почему нарушаете форму советского воина?.. Смотрите у меня!

Старшина вышел. В землянке на некоторое время воцарилось неловкое молчание. «Завтра проведу беседу о внешнем облике бойца», – подумал Газинур, лёг, свесив ноги, на нары и тихонько запел.

Песня вызвала образ Миннури. Она стояла перед глазами, как живая. «Тяжело, верно, тебе, свет очей моих, – грустно подумал он, – тяжело… Эх, крыльев нет… слетал бы помочь. Скорей бы вернуться в колхоз, к Миннури, выйти бы в поле да, расстегнув ворот и засучив рукава, поработать всласть! Колхоз отдал большинство своих коней в армию. Но Батыр остался. Вскочить бы на этого серого в яблоках коня да помчаться по бугульминским дорогам! Посмотреть бы, как колышется золотая пшеница, послушать бы шум жнейки, комбайна!..»

– Товарищ ефрейтор, спойте что-нибудь повеселее, – попросил лежавший рядом солдат. – Тоски на сердце и без того хватает…

– Что ж, можно и повеселее, – и Газинур, не отрываясь мыслями от Миннури, запел песню, которую узнал совсем недавно:

Все подхватили хором:

Счастье, если в роте есть хороший запевала, – песня воодушевляет солдата, зовёт, поднимает настроение. Потому и любили Газинура боевые товарищи по-особому, не только за весёлый нрав, за неиссякаемую энергию, но и за прекрасные песни, которые он готов был петь, когда бы его ни попросили.

Утром Газинура вызвал к себе командир роты. Гвардии капитан пил чай из большого медного чайника.

– Как дела, товарищ ефрейтор?

– Не так хороши, чтобы было чем хвастать, но и не так плохи, чтобы жаловаться, товарищ гвардии капитан, – ответил Газинур.

– Вот как!

Обжигая губы, Ермилов отпил несколько глотков из железной кружки и внимательно взглянул своими синеватыми глазами на ефрейтора. Бойцы уже освоились с этой его привычкой долго, пристально всматриваться в человека, если предстояло поручить ему что-то серьёзное. Газинур насторожился.

– Вот что, ефрейтор, готовься в путь-дорогу. Поедешь учиться, – круто отрезал гвардии капитан и, видя, что Газинур ничего не понимает, тем же не допускающим возражения тоном повторил: – Поедешь в полковую школу учиться на младшего командира.

– А кто же воевать будет? – помимо воли вырвалось у Газинура. – Наш расчёт и так ведь не укомплектован…

– Приказ не обсуждают, товарищ Гафиатуллин, – прервал его гвардии капитан.

Газинур глубоко вздохнул, недоумённо посмотрел большими чёрными глазами на капитана и, подавив возбуждение, отчеканил:

– Есть! Разрешите идти?

– Идите!

Гвардии капитан был суховат. Послать солдата учиться, считал он, – всё равно что послать его на выполнение боевого задания. А раз так, нечего и предаваться чувствам. Но если бы он догадался, какое это огромное для Газинура событие, что Газинур впервые в жизни ехал специально на учёбу, у него, может, и нашлось бы для ефрейтора несколько тёплых слов.