Звёздная лунная ночь спустилась над передним краем. Звёзд так много, что Газинуру кажется, будто они тесно жмутся друг к дружке. Те, что ближе, – крупнее, они мерцают, как драгоценные камни, те, что подальше, – с игольное ушко и светятся, словно жемчужная пыль. В небе так мирно, так спокойно, что можно подумать – война давным-давно кончилась. На самом же деле это была обычная фронтовая сентябрьская ночь в Калининской области: постреливают из автоматов и пулемётов, отрывисто, точно спросонья ленивые собаки, полаивают миномёты, иногда в этот концерт вступает артиллерия. Высоко в звёздном небе проплывают тяжёлые бомбардировщики. Волнами доносится до слуха их упорное глухое гудение. Над линией фронта ночь напролёт топазовым ожерельем висят ракеты. В отбрасываемом ими зеленоватом, мертвенно-бледном свете выступают болотные кочки, перелески, кружево колючей проволоки, замаскированные брустверы, остовы разбитых машин. Слева у переднего края маячит давно подорванный танк со свастикой. Он всё больше оседает и накреняется, скоро болото совсем засосёт его. Вместе с танком на дно трясины уйдут и трупы оставшихся в нём гитлеровцев.

Облокотившись на вал и положив на ствол пулемёта, как на плечо друга, свою широкую, натруженную ладонь, Газинур спокойно наблюдал эту привычную фронтовую картину. Пальцы Газинура невзначай нащупали на стволе медную пластинку. При свете ракет можно было прочесть мелко выгравированную надпись: «Пулемёт Героя Советского Союза старшего сержанта Морозова». И Газинур подумал о Морозове как о живом, близком товарище. Ещё бы раз пожать его большую тёплую руку, услышать его ровный голос.

Газинур посмотрел на небо. Утренняя звезда ещё не зажглась, но время уже позднее. Вспомнился дом. «Детишки давно, конечно, спят, а Миннури, верно, только ещё вернулась с тока, варит суп». В другое время мысли о семье надолго бы заняли Газинура. Но после сегодняшнего разговора с парторгом он старался сосредоточить своё внимание исключительно на Матросове. Образ этот ни на минуту не оставлял его. Вернувшись от Соловеева, он поговорил с Костей Стариковым. Тот дал ему другую книгу Горького и обратил внимание Газинура на строки, подчёркнутые красным карандашом: «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»

Эти строки запали в сердце Газинура, и он стал обдумывать, как бы раскрыть таящийся в них смысл на родном языке. Чем больше он думал о Матросове, тем сильнее овладевал его воображением смелый, как горьковский сокол, воин с горячей, большой душой. Жаль, не скрестились их нелёгкие солдатские дороги, хотя сражались они почти рядом. Ведь деревня Чернушки находилась недалеко от позиций, которые занимала часть Газинура. Что ж, пусть не привелось им лежать под одной шинелью, делить на двоих самокрутку, Газинур всё равно считал Александра Матросова своим самым близким, самым дорогим другом, родным братом по оружию. Может быть, здесь имело значение и то, что оба они одинаково испробовали горького сиротства – выросли без материнской ласки. Но у Газинура была любимая, была семья, а Матросов всего себя, всё своё нерастраченное сыновнее чувство отдал матери-Родине.

Газинур знал, что погибнуть в бою не хитро. Гибли и люди бесстрашные, те, что бросались на врага, как львы, но больше гибли те, кто боялся смерти.

Он вспомнил долговязого, как телеграфный столб, парня, с которым ехал в одном эшелоне на фронт. Обняв свои острые колени, парень часами смотрел в одну точку, а то принимался жаловаться на свою судьбу. «Считай, что пропали наши головушки», – нудно тянул он всю дорогу. И действительно, попав на передовую, был убит первым же снарядом. Правда, мёртвых не судят, но разве можно ставить на одну доску славную смерть Матросова и смерть такого вот труса? Трус гибнет в ту самую минуту, когда, спасая свою заячью душонку, норовит убежать от смерти. Гибель труса жалка, безобразна.

Александр Матросов, конечно, ещё до того, как закрыл своей грудью извергающую огонь амбразуру, знал, что идёт на смерть. И всё же смело шагнул навстречу смерти. Начался ли подвиг Матросова в ту минуту, когда он бросился на амбразуру, или раньше, когда, расстреляв последние патроны, он лежал в снарядной воронке? Для Газинура было очень важно найти ответ на этот вопрос. Он знал, что смертельно раненный медведь в ярости бросается на рогатину, слышал, что обречённые на смерть люди бывают иногда способны на необычайные поступки. «Да, но это ещё далеко не подвиг», – думал Газинур. Подвиг совершается сознательно, так, конечно, и совершил его Матросов. Это проявление величия души, итог, подготовленный воспитанием, всей жизнью. И только такой подвиг – смелых и сильных духом – остаётся в памяти народов навечно, освещая им путь, подобно нетленному сердце Данко.

Мог же Матросов отлежаться в снарядной воронке – в таком случае он остался бы жив. Но у него не было сил смотреть, как один за другим погибают его товарищи. Годами нараставшее в нём чувство любви к родине, к людям хлынуло потоком, увлекло его вперёд, дало ему крылья.

Конечно, о Матросове можно рассказывать по-разному. Кто из бойцов не знает, что на подходах к деревне Чернушки Матросов грудью своей прикрыл амбразуру вражеского дзота! Нет, если только ему удастся, Газинур хотел бы поделиться с бойцами своими мыслями о том, что вдохновило Матросова на подвиг. Но сумеет ли он выразить всё то, что переполняет его сердце? Есть ли такие слова, которые могли бы раскрыть эти большие, охватившие его чувства? Может быть, и есть, но эти слова, вероятно, известны только поэтам, а Газинур ведь стихов не сочиняет. Он даже не видел живого поэта, если не считать Кости Старикова. А что, если передать всё это в песне?..

В ушах Газинура зазвучала поразительно знакомая, но никем не исполнявшаяся и никем не сочинённая мелодия. Она немного напоминала старинные баиты, которые любил певать им дед Галяк, но в ней не было их тоски и безнадёжности. Невесть откуда возникшая песня эта звучала пока без слов, но Газинуру слышалось в ней и пробуждение от зимнего сна земли, и могучее течение разлившейся Волги, и дыхание полей, и шелест созревающей пшеницы, и всё разгорающееся пламя любви, влекущей человека к героическим делам. По мере того как Газинур прислушивался к этой удивительной мелодии, он начинал верить в то, что она действительно звучит. Газинур не знал, как рождается песня у поэта и мелодия у композитора. Может, и они испытывают подобное же чувство?

Газинур не замечал, как проходило время. На востоке забрезжила робкая, стыдливая полоска утренней зари. В эту минуту зоркие глаза Газинура заметили группу ползущих с вражеской стороны гитлеровцев. Их было человек десять-пятнадцать. Разведка. Газинур припал к пулемёту и замер. Над передовой стояла глубокая тишина. Возможно, вражескую разведку заметили другие наблюдатели и так же, как Газинур, выжидали её приближения. Поймав гитлеровцев на мушку, Газинур надавил на гашетку. Пулемёт зарокотал, разорвав утреннее безмолвие. Гитлеровцы пришли в смятение. Двое упали, остальные поспешили отойти, забрав с собой раненых.

Это самое обычное на переднем крае происшествие мало взволновало Газинура. Сдав дежурство Старикову, он пошёл отдохнуть и выспаться. В то утро ему приснилось, будто он врывается на танке в охваченный пламенем Берлин. Газинур стоит во весь рост на башне танка, а в руках у него развевающееся знамя. Будто это то самое знамя, которое когда-то в леспромхозе вручали знатному передовику Володе Бушуеву. Неожиданно Газинур оказывается на берегу Волги. Он сидит под высокими соснами и поёт до слёз красивую песню. Мелодия песни, её слова знакомы и дороги Газинуру, как шум этих сосен. Чу! Да ведь это песня о Саше… об Александре Матросове…