Как только выдавалась свободная минута, Газинур и здесь, на фронте, продолжал учиться русской грамоте. Зажжённая в нём Катей Бушуевой ещё в лесах Соликамска любовь к знанию с годами не угасала, а росла. В чтении Газинур делал заметные успехи, но до сих пор допускал довольно много ошибок в письме. Костя Стариков обучал его грамматике, правилам правописания, устраивал диктанты. Основным их пособием при этом был «Боевой устав пехоты». Но сегодня Стариков приготовил другую вещь. Лёжа на нарах и поглядывая время от времени на Газинура, шевелившего словно в помощь рукам губами, Стариков громко диктовал, стараясь ясно выделять ударения и чётко произносить звуки.

«Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, – писал Газинур, – и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлеталась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зёв болота. Люди же, изумлённые, стали как камни.

– Идём! – крикнул Данко и бросился вперёд на своё место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям».

С последней фразой Стариков порывисто встал и высоко, как Данко, поднял свою руку. Ему вдруг подумалось, что и сам он, и Газинур, и тысячи других, таких же, как они, советских солдат, чем-то похожи на Данко. Они тоже несут свет в покрытый мраком фашизма мир!

– Написал? Поставь знак восклицания, – сказал Стариков, хотя знака восклицания в этом месте у Горького не было.

У Газинура лицо сияло, будто и на него упал отсвет пламени от горящего сердца Данко. Он посмотрел на Старикова своими огромными блестящими глазами и повторил вслух написанное.

– Вот это герой – Данко!.. Даже на сказку не похоже, – восхищённо проговорил Газинур.

– Данко, конечно, сказочный герой, – ответил Стариков. – Но разве мало в нашей стране таких прекрасных и храбрых людей, как Данко? Николай Гастелло, Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина, Александр Матросов… Их – тысячи, Газинур. А наши Морозов, Мустафин, Степашкин?

Задумчивое, строгое лицо Газинура осветилось торжественным светом.

– На, проверь, Костя, – сказал он тихо. – Если есть ошибки, пять раз перепишу, а добьюсь, чтобы их не было.

Стариков проверил и похвалил Газинура: ошибок было меньше, чем в прежних диктантах.

– Ты не хвали меня. Костя, – сдвинул брови Газинур, – я не из тех, кто не выносит замечаний. Меня и против шерсти погладить можно.

И Газинур принялся переписывать диктант.

– Пойду посмотрю, как там на позициях, – сказал Стариков.

– Костя, дай мне твою книжечку, мне хочется прочесть её.

Стариков протянул ему небольшую книжечку рассказов Горького и вышел. Переписав диктант, Газинур взялся за чтение, но пришёл связной и вызвал Газинура к парторгу полка Соловееву. Сунув в противогаз тетрадь и ручку, Газинур расторопно пришил белый подворотничок, почистил сапоги.

– К генералу, что ли, отправляешься, ефрейтор? – спросил вошедший в землянку боец. – Уж больно прихорашиваешься.

– Не к генералу, а к парторгу, дорогой, – просто сказал Газинур.

После того как его приняли в партию, он впервые являлся к парторгу. Ещё совсем недавно он забегал к Соловееву как попало и не испытывал неловкости. Теперь другое дело. Может быть, парторг ничего и не скажет, – он, как говорят бойцы, человек гражданский, – но всё же Газинур не может позволить себе явиться к парторгу в неряшливом, не подобающем для коммуниста виде.

– Ах да, я и забыл, что ты партийный, что на тебя вся рота смотрит… – продолжал боец.

– Не только рота – весь фронт, весь мир смотрит сейчас на коммунистов, – серьёзно сказал Газинур и, оправив гимнастёрку, быстрым шагом вышел из блиндажа.

Подойдя к землянке парторга, Газинур замедлил шаг. «А зачем парторг вызывает меня? Может, я допустил что-нибудь такое, что не полагается члену партии?» – его даже в жар бросило от этой мысли. Рука потянулась расстегнуть воротник и замерла в воздухе.

Приоткрыв дверь, он попросил разрешения войти.

– Заходи, заходи, – приветливо сказал Соловеев.

Он писал за небольшим, наспех сколоченным из необтёсанных досок столиком. Из невысокого, похожего на щель, оконца падала узкая солнечная полоса. От солнечного света землянка казалась как-то уютнее. И автомат на стене, и каска, и шинель парторга, показалось Газинуру, висят здесь не как вещи, находящиеся в употреблении, а как память о военном времени, как реликвии прошлого. А жестяной чайник на печке живо напомнил ему общежитие в леспромхозе. Это впечатление довершал сам Соловеев – он сидел совсем по-домашнему, с расстёгнутым воротом, и лицо у него было добродушно-спокойное, словно солнце своим радостным сиянием смыло с него все заботы.

Соловеев отодвинул немного в сторону бумаги на столике и, как всегда, глядя в самые глаза собеседнику, спросил чуть простуженным голосом:

– Ну, как дела, Гафиатуллин? Получаешь письма из дому? В колхозе всё благополучно?

– У нас в «Красногвардейце», товарищ парторг, всё в порядке.

– Откуда такое название у вашего колхоза? – вдруг поинтересовался Соловеев.

– Это целая история! – гордо ответил Газинур и рассказал о Гали-абзы.

– Вон оно что, – сказал парторг и задумался.

Он вынул из кармана серебряные часы с цепочкой, взглянул на них, приложил к уху, послушал и снова спрятал. Поинтересуйся Газинур, быть может, Соловеев рассказал бы ему и о Сивашских боях, и историю этих часов, подаренных ему собственноручно командармом.

– А как в расчёте, Гафиатуллин? Тактику, материальную часть изучаете? Хорошо усвоили?

Газинур коротко рассказал, как идёт учёба.

Пока Газинур говорил, Соловеев успел отметить и белый подворотничок Газинура, и чисто выбритое лицо, и аккуратно заправленную гимнастёрку.

– Очень хорошо, – сказал Соловеев. – Побольше изучайте опыт наступления. Сейчас Красная Армия почти по всему фронту перешла в наступление. И нам недолго сидеть в обороне. Помни об этом, когда проводишь беседы. Ты сколько провёл бесед?

– На этой неделе три, товарищ парторг. Рассказывал вновь прибывшим о героях нашей части – младшем сержанте Фетисове, снайпере Балтабаеве. В другой раз познакомил их с историей нашего пулемёта. У нас ведь сейчас пулемёт героя Морозова. Потом была о дисциплине беседа… Ежедневно читаем сводки.

Соловеев что-то записал в блокнот.

– Когда выпускаете боевой листок?

– Как Стариков освободится от дежурства, закончим. В обед вывесим.

– А сам ты написал что-нибудь?

Газинур зарделся.

– Нет, товарищ парторг, – сказал он и, сразу поняв, что ответ не удовлетворил парторга, добавил: – У меня не особенно хорошо с русским языком, товарищ лейтенант. Говорить – это я могу, а вот как начну писать – прямо в пот бросает, тут же сажусь на мель. В нашем отделении ребята грамотные. Стариков окончил девять классов, Иванов – семь, Сергеев – шесть. Куда уж мне соваться! Конечно, я понимаю… что это за агитатор, который боится бумаги. Но, видно, если древо не гнуть смолоду, в старости приходится трудновато.

А Соловеев, слушая Газинура, вспоминал своё детство. Седьмой ребёнок поповского батрака, он, Андрейка, выучился у дьякона, к которому бегал в мороз и дождь, не читать и писать, а ругаться, а вместо уроков чистил конюшню да хлев. По-настоящему Соловеев научился грамоте только в Красной Армии. Соловеев коротко рассказал об этом Газинуру и добавил:

– Ты не прав, Газинур, учиться никогда не поздно.

– Да я учусь, товарищ парторг. Мы со Стариковым почти каждый день занимаемся.

– Он, значит, помогает тебе?

– Иной родному брату так не помогает, как Стариков мне, товарищ лейтенант, – ответил со всей искренностью Газинур.

Соловеев задумался.

– Как по-твоему, если назначить Старикова редактором боевого листка вместо Степашкина?

– Неплохо, товарищ парторг. Знаний у Старикова хватает, и грамотный он. После войны собирается в учительский институт. И стихи сочиняет, читал нам. Прямо как в книге. Не хуже, чем у Пушкина!

Соловеев не мог не улыбнуться наивной простоте, с какой сравнивал Газинур солнце с обыкновенной лампой.

– А тебе, Гафиатуллин, какую дать ещё нагрузку? Как ты думаешь? Или достаточно и того, что есть?

– Если бы какую-нибудь небольшую, я бы не возражал, товарищ парторг.

– В партийном деле маленьких нагрузок не бывает. Ты коммунист, агитатор. Я записал одну твою пословицу: «Лишь то, что исходит от сердца, доходит до сердца». Очень верные слова. Ты умеешь говорить от сердца. Потому-то солдаты и слушают тебя.

Газинур насторожился, не сразу разгадав мысль парторга.

– В первом батальоне, – перешёл Соловеев к делу, – довольно много татар и башкир, которые плохо владеют русским языком. Есть там ещё один чуваш, два казаха и узбек – они знают по-татарски, но плохо понимают по-русски. Партбюро решило назначить тебя среди них агитатором. Как ты смотришь на это?

У Газинура даже пот выступил на лбу. Он вытер его ладонью.

– Я готов выполнить всё, что мне поручит партия, товарищ лейтенант. – И, немного подумав, добавил: – Ребята между собой давно об этом поговаривали. Я знаю, иногда им хочется собраться вместе и попеть. Наш народ песню любит. А если часом и гармонь в руках, нас и хлебом не корми.

– Ещё лучше. Ты неплохой певец, а гармонь найдётся.

Лицо Газинура просветлело.

– В миномётном взводе есть башкир Буранбаев. Весной он всех солдат удивил – из простого камыша сделал курай[36]. Он и на гармони играет. Старшина Забиров тоже гармонист. Только у него времени маловато. Разведчик!

Записав в свою тетрадь фамилии Буранбаева и Забирова, парторг продолжил:

– В таком случае сделаем так: первую беседу проведёшь об Александре Матросове, потом прочитаете письмо татарского народа к фронтовикам-татарам. Пока у меня ещё нет на руках этого письма. Материал о Матросове могу дать.

– Не нужно, – сказал Газинур и вынул из кармана фотографию Матросова и вырезки из газет.

Взяв фотографию, Соловеев долго всматривался в неё.

– Об этом человеке ещё напишут книги, сложат песни… Народ его никогда не забудет, – сказал он задумчиво.