Гвардии капитан Ермилов пришёл на наблюдательный пункт командира первой стрелковой роты капитана Бушуева в момент, когда натиск гитлеровцев усилился. Все огневые средства полка уже были введены в бой. Гитлеровцы также били из всех видов оружия. В густо окутанном чёрным дымом пространстве всё ревело, стонало, сотрясалось. Бомбы, мины, снаряды ложились так густо, что не слышно было отдельных взрывов, всё сливалось в один сплошной гул. Казалось, никто и не пытается разобраться в царившем вокруг смертоносном хаосе. Невероятной представлялась самая мысль о том, будто возможно управлять этим страшным в своём неистовстве ураганом огня и железа. Однако же этот видимый хаос подчинялся командирской воле.

В полуразрушенном наблюдательном пункте, запорошенные пылью, стоя бок о бок, Ермилов и Бушуев неотрывно следили за развитием боя. Со своего наблюдательного пункта командир полка майор Кремнев нацеливал стереотрубу туда, где, по его мнению, решался в данный момент успех операции. И где-то, немного дальше от переднего края, сжимал телефонную трубку и поглядывал то и дело на ручные часы командир дивизии. На массивном лбу пожилого генерала прорезались глубокие складки, в его прикрытых седеющими бровями глазах словно отразилось всё боевое напряжение его дивизии. Время от времени ему звонят, он даёт короткие, ясные указания, то сердится, то подбадривает, кое-кого ругает. Но и в самые затруднительные минуты в его глазах не гаснет выразительная хитринка: мне, мол, очень многое известно, но пока что помолчим, всему своё время. Хотя вражеский огонь и нарастал, командир дивизии оценивал это по-своему – примерно как старый моряк, который по одному ему известным приметам предугадывает, что шторм, достигнув высшей точки, вот-вот начнёт спадать.

Он решительно поднялся с места, взглянул на часы и, энергичным движением приложив к уху трубку, спросил:

– Кремнев, обстановка?

Раздавшийся будто издалека голос командира полка ответил:

– Вражескую пехоту прижал к земле. Веду огневой бой с танками противника. Четыре танка горят.

– А что голос такой невесёлый? – неожиданно спросил генерал.

По недоумённому хмыканью Кремнева генерал догадался, что тот не сразу понял скрытый смысл вопроса, и усмехнулся, представив себе смущённое выражение лица своего любимого командира полка.

– А гитлеровцы как воюют? – продолжал спрашивать генерал. – С оглядкой, говоришь? То-то и оно! Будь готов наступать им на пятки!

– Есть! Понял! – послышался сразу оживившийся густой голос майора.

В то время, как два старших командира говорили по телефону, подготавливая следующий этап сражения, оба капитана по-прежнему руководили каждый своим подразделением с одного и того же наблюдательного пункта.

Капитан Бушуев без суеты отдавал короткие чёткие команды. Вся его рота находилась у него на виду, это облегчало руководство боем. Пулемётчики же гвардии капитана Ермилова были рассредоточены по ротам. Он их не видит, у него нет с ними даже телефонной связи. И всё же в этом страшном грохоте гвардии капитан ясно различал суховатые очереди своих пулемётов. Они работают безотказно. Умолк почему-то лишь правофланговый пулемёт старшего сержанта Степашкина. Ермилов послал туда своего связного. Вернувшись, тот доложил, что разорвавшейся авиабомбой дзот засыпало землёй – пулемётчики, верно, погибли.

Ермилов взглянул из-под полуприкрытых век на Бушуева и промолчал. Губы его сурово сжались. Своими собственными глазами он видел, как Екатерина Павловна укрылась в этом дзоте, вернее – сам он почти втолкнул её туда, когда начался артобстрел.

Бушуев поднёс к глазам бинокль и, не обращая внимания на прижатых к земле вражеских автоматчиков и на ревевшие перед надолбами танки, не отрываясь следил за ползущими по низине самоходными орудиями с сидевшей на них гитлеровской пехотой.

– Десант! Сигнал артиллеристам! – крикнул он не оборачиваясь.

Тотчас в сторону, откуда шли самоходные орудия, полетели две зелёные ракеты.

Гвардии капитан Ермилов тоже ракетами дал сигнал своим пулемётчикам. И с сожалением подумал: «Как не хватает сейчас правофлангового пулемёта! Он бы легко смыл этот десант».

Связист протянул Бушуеву телефонную трубку.

– Майор Кремнев.

Присев на корточки, приложив к одному уху телефонную трубку, а другое зажав ладонью, Бушуев доложил, что противник пытается бросить танковый десант. Командир полка выслушал его, не перебивая, потом спросил с усмешкой.

– А что голос у тебя такой невесёлый?

Бушуев с удивлением слушал приглушённый смех командира и не вытерпел, отдёрнул телефонную трубку от уха, будто она обожгла его. Что это! Что за странный смех?

Низко просвистел снаряд и разорвался где-то почти рядом. Не выпуская из рук трубки, капитан сполз на самое дно траншеи. И тут же почувствовал, как на его вспотевшую спину обвалилась земля.

– Бушуев, Бушуев! – тревожно звал Кремнев в трубку. – Живой? Присыпало, говоришь? Приготовься к сабантую! К сабантую, говорю!.. Понял?

– Понял, – сразу оживившись, ответил Бушуев.

Капитан Ермилов, лёжа у края разрушенного вала, показывал молоденькому лейтенанту, командиру пулемётного взвода, новые цели. Пулемётчики, артиллеристы, миномётчики рассеяли своим огнём большую часть десанта, разбили одно орудие. Но тут, воспользовавшись тем, что десант отвлёк огонь на себя, поднялись в атаку залёгшие было вражеские автоматчики. По ним ударил молчавший до сих пор пулемёт правого фланга.

– Степашкин косит! Молодец! – воскликнул Ермилов, и его озабоченное, строгое лицо преобразилось.

– Мёртвые ожили, что ли? – в тон ему произнёс лейтенант.

– Нас убить не так-то легко! – сказал гвардии капитан и подумал о Бушуеве: видно, под счастливой звездой родился человек.

Да, действительно, это был пулемёт старшего сержанта Степашкина. Заваленные землёй пулемётчики расчистили, наконец, выход и вынесли пулемёт на открытую позицию. Кругом оглушительно рвались снаряды, мины, в бесконечный рокочущий поток сливались пулемётные и автоматные очереди.

Едва они установили пулемёт, как вражеская пехота поднялась в атаку. Пулемёт стучал, захлёбываясь, словно сердясь, что его так долго продержали под землёй без действия. Кончилась лента, Газинур вставил другую.

– Шпарь, Костя, шпарь! – прохрипел он.

Гитлеровцы добежали почти до проволочных заграждений, но тут были прижаты к земле. Ястребами вынырнули из облаков краснозвёздные штурмовики. Пролетев низко над гитлеровцами, они полили их свинцовым дождём.

Не дожидаясь второго захода штурмовиков, гитлеровцы в панике врассыпную бросились назад, к своим траншеям.

– Ну и драпают! – торжествовал какой-то боец.

Старший сержант Степашкин вскочил на вал.

– По отступающему противнику…

Стариков открыл огонь, не дослушав конца команды. Когда же Газинур, высунув голову, выглянул из окопчика, старшего сержанта на валу уже не было. К ним полз, весь в поту, подносчик патронов.

– Старшего сержанта убило! – закричал он так, словно все оглохли.

И хотя подносчик сказал очень ясную вещь, его слова не вдруг дошли до сознания Старикова и Гафиатуллина: ведь они только что перебороли смерть, вырвались из-под накрывшей их земли, можно сказать, из могилы!..

– Пуля попала прямо в сердце… – упавшим голосом добавил подносчик патронов.

Когда Стариков осознал наконец, что случилось, у него ослабели пальцы, пулемёт, словно скакун, почувствовавший ослабленные поводья, притормозил, стал захлёбываться. Но уже в следующую минуту сержант взял себя в руки, и пулемёт застучал с прежним напором.

– Доложите лейтенанту, – крикнул Стариков, не переставая стрелять, – я беру команду на себя. Ефрейтор Гафиатуллин, на моё место! Иванов – вторым номером!

На переднем крае, по ходам сообщения, сотрясающимся от шквального огня артиллерии, шагает среднего роста человек в офицерской шинели. Он заходит в дзоты, блиндажи, останавливается у огневых позиций и наблюдательных пунктов, подолгу задерживается в траншеях пехотинцев; где только позволяет обстановка, он беседует с солдатами и офицерами, даёт советы, внимательно, не перебивая, слушает, когда ему отвечают. А если не слышно в грохоте голоса, положит свою руку на плечо солдата и вместе с ним спокойно оглядывает поле боя – это бушующее море огня.

И оттого, что этот человек в любых условиях, днём и ночью, запросто появлялся среди бойцов, делил с ними все тяготы войны, его везде встречали, как своего.

Он не повышал голоса, не отдавал команд, но там, где он появлялся, и без того утверждалась крепкая дисциплина.

Это был парторг полка Соловеев. Он оказался около пулемётного расчёта Газинура, когда отступали последние немецкие танки и самоходные орудия. Опустившись на колени у пулемёта, парторг несколько минут смотрел на горящие немецкие танки.

Газинур перестал стрелять.

– Сегодня больше не полезут, товарищ парторг, – сказал он, лихо сдвинув каску с запотевшего лба. – Досыта угостили…

– Нет, Газинур, – парторг всё ещё обозревал огромное изрытое поле боя, – нечего ждать, когда они снова полезут. Их надо гнать! Гнать, не давая передышки.

Газинур согласно кивнул головой.

– Гнать – это мы всегда готовы.

В это время по всему переднему краю, покрывая остальные звуки, раздалась команда:

– В атаку!

Кто-то из пехотинцев, вскочив на вал, взмахнул автоматом:

– За Родину – вперёд! Ура-а-а!..

Тысячи людей подхватили и понесли дальше перекатами:

– Ура-а-а!..

Пулемёт Старикова некоторое время с места поддерживал атакующих. Но, увидев сигнал командира взвода о смене позиции, Стариков крикнул:

– Вперёд, друзья!

Газинур с трудом разжал впившиеся в гашетку пальцы, вытер тыльной стороной руки пот со лба и, волоча за собой пулемёт, вместе с Ивановым побежал вслед за Стариковым.

Догнав пехотинцев, Стариков приказал установить пулемёт на небольшом холмике. Газинур снова приник к своему «максиму».

– За Морозова, за старшего сержанта! – выкрикивал он, стреляя в серо-зелёные спины убегающих фашистов.

Он был ранен, но где и когда, и сам не знал. По лицу из-под каски стекала струйка крови. Но он не замечал этого и продолжал стрелять. Только когда фашисты скрылись в окопах, Газинур отпустил гашетку. По всему полю, на сколько хватало глаз, наши лавиной двинулись в атаку. Вперёд вырвались три пехотинца. Один из них, споткнувшись, упал, двое вернулись, подняли упавшего товарища и дальше опять побежали вместе, втроём. Вокруг них рвались мины, взвивалась облачками пыль, поднятая пулемётными очередями. А три неизвестных друга всё шли вперёд, и смерть словно отступала перед ними – ни пули, ни осколки мин не причиняли им вреда.

Стариков подал команду переменить позицию. Гафиатуллин и Иванов потащили за собой пулемёт. Но Газинур не упускал из виду неразлучную тройку друзей. Они всё ещё держались вместе, а вокруг по-прежнему, не переставая, свистели пули, по-прежнему раскатывались взрывы, только теперь уже рвались не мины, а гранаты. Он видел их и с новой позиции, на которой укрепился расчёт.

– Вот герои ребята! – сказал Газинур, но никто не услышал его.

Пройдя сквозь проволочные заграждения, три солдата одновременно бросили гранаты и разом прыгнули во вражеские траншеи.