На утро следующего дня над позициями полка снова неистовствовали огонь и железо. Особенно трудно доставалось первому батальону, оборонявшему танкодоступный участок. Уже разрушены были в нескольких местах вал и траншеи, уничтожены отдельные огневые точки. Прямым попаданием авиабомбы разворотило наблюдательный пункт командира второй роты. Стоны раненых, выкрики команды, сгоряча срывавшиеся крепкие словечки – всё тонуло в громовом грохоте разрывов.

Огонь противник сосредоточил на правом фланге первого батальона. Сама земля здесь, казалось, стонала. Дрожали прочные накаты, стены дзота. Хотя в темноте ничего не было видно, бойцы то и дело с опаской поглядывали на потолок: из щелей меж брёвен наката беспрестанно сыпался им на каски сухой песок.

Газинур сидел на корточках в переднем углу, ближе к амбразуре, чтобы, как только затихнет артиллерийский ураган, не теряя ни секунды, взяться за пулемёт. Песок всё стекал с потолка, и этот однообразный шорох сыплющегося песка воскресил в памяти Газинура далёкий Соликамск, домик Карпа Васильевича, невиданную до тех пор диковину – песочные часы. Бывало, придёт Газинур к старикам и долго смотрит на эти чудные часы: два стеклянных шарика, из одного в другой тоненькой, словно нитка, струёй бежит, пересыпается песок. И теперь, когда земля готова рухнуть в бездну, когда затаив дыхание ждёшь, что подвывающие авиабомбы вот-вот разворотят дзот, Газинуру приятно чувствовать, как на голову ему то слабее, то сильнее сыплется песок. Это как бы говорило о том, что жизнь не остановилась, что она движется.

В тёмном, полном едкого дыма дзоте всё труднее становилось дышать, ело глаза, хотелось выбежать, вдохнуть чистого воздуха. Но никто не двигался с места. Даже если б пришлось умереть, люди без приказа не ушли бы отсюда. Но выдержка давалась не легко, и бойцы безостановочно курили. То тут, то там, во всех уголках вспыхивали огоньки самокруток.

Артподготовка гитлеровцев, – потому, вероятно, что они ожглись накануне, – затянулась дольше обычного. Казалось, накат не выдержит и обвалится, и всё же самая острая минута приближалась – гитлеровцы вот-вот тронутся в атаку.

Сидевший рядом с Газинуром Стариков нащупал в темноте его руку и крепко сжал её. Газинур другой своей рукой накрыл руку Старикова и что было силы стиснул её, – это был безмолвный знак солдатской дружбы, священная клятва не оставлять друг друга: в огонь и в воду вместе, рука об руку, плечо к плечу.

Вдруг дзот точно сорвало с места и подбросило куда-то вверх, потом швырнуло вниз и обо что-то сильно стукнуло. Правый угол дзота осел. Затрещали брёвна наката. Стальной щит, прикрывавший амбразуру, с гулким звоном полетел наземь. Вместе с воздушной волной в дзот ворвалась пыль, а сверху словно рухнувшая гора накрыла. Снова затрещали брёвна, правый угол осел ещё ниже.

«Бомба!» – пронеслось в голове у каждого.

В дзоте установилась мёртвая тишина. Песок перестал сыпаться, и все сразу услышали это. Казалось, остановилось время, остановилась сама жизнь. Не прошло и мгновения, как тишину прорезал вопль раненого:

– А-а-а!

Трудно было распознать по голосу, кто ранен, но крик этот вывел бойцов из оцепенения. Все повскакали с мест и принялись шарить по карманам спички. Вдруг у двери дзота вспыхнул карманный фонарик, и пулемётчики удивлённо повернулись на свет. Передние, которым луч упал в лицо, ослеплённые, не могли разглядеть, откуда взялся свет, но стоявшим сзади и сбоку было отчётливо видно, что фонарь держала женщина-врач. Её тонкое, продолговатое лицо побледнело, губы были крепко стиснуты.

Она сделала несколько шагов и наклонилась над скрючившимся на полу бойцом. Теперь и Газинур увидел её и чуть не вскрикнул: это была Бушуева. «Катя Павловна!.. Как она попала сюда?»

Командир расчёта, старший сержант Степашкин, бросился проверять сначала амбразуру, потом дверь. С трудом распахнул её. Узкий проход был засыпан землёй.

– Нас завалило! – закричал молодой боец.

Степашкин в два шага очутился возле него.

– Тихо! Не паниковать! – приказал он и опустился на колено возле Бушуевой. – Куда ранен, товарищ военврач? Серьёзно?

Екатерина Павловна перевязывала раненому голову.

– Занимайтесь своим делом, – спокойно сказала она.

Газинур зажёг коптилку. Фитиль потрескивал от набившегося в него песка. Крохотный язычок пламени всё уменьшался и наконец совсем погас.

По совету Степашкина Газинур поставил коптилку на пол и снова чиркнул спичкой. Теперь жёлтый огонёк горел чуть веселее.

– Стариков, Гафиатуллин, Иванов! – приказал старший сержант. – Расчистить ход. Землю отбрасывать внутрь. Остальным расчищать амбразуру. Быстро! Сейчас гитлеровцы двинутся в атаку.

Газинур первым подскочил к двери и стал откапывать ход.

«Фашист, подлюга, думает, что похоронил нас. Ну нет, мы и из-под земли выйдем…» – думал Газинур, яростно отбрасывая железной лопатой глину.

– Погоди-ка, – сказал Степашкин и, опустившись на колено, прислушался. Но, должно быть, ничего не услышал. – Ну-ка, Гафиатуллин, послушай ты, у тебя слух поострее…

Никто не обратил внимания, как встрепенулась после этих слов сидевшая на корточках возле раненого женщина-врач. Всех интересовала дверь. Поднявшись с колен, Газинур покачал головой.

– Ничего не слыхать. Наверняка весь проход завалило.

В узком пространстве за дверью негде было повернуться. Старший сержант велел работать по одному и чаще сменяться.

– Дай мне лопату, Газинур, – сказал Стариков. Тяжело дыша от нехватки воздуха, Газинур присел у стены.

– Газинур, это ты? – подошла к нему Екатерина Павловна.

– Как вы сюда попали, Катя Павловна?

– Приехала по делу в санроту, да, кстати, хотела повидать Володю. Вчера до меня дошёл слух, будто он ранен…

Екатерина Павловна умолкла. Газинур понимал, о ком она думала в эту минуту.

– Вы не беспокойтесь раньше времени, – сказал он.

– За себя-то я не боюсь. За него… – Екатерина Павловна глубоко вздохнула.

У Газинура защемило сердце. Быть может, и Миннури так же вот вздыхает о нём…

– Екатерина Павловна, вы помните моего брата? – заговорил Газинур, надеясь в простоте душевной отвлечь этим Бушуеву от её грустных мыслей.

– Билалетдинова?

– Да.

– Помню. Где он? Жив? Ты, кажется, говорил, что он ранен?

– Отрезали ему ногу. Домой вернулся на протезе. Сейчас в колхозе работает. Вам передавал поклон.

– Спасибо.

– Мой младший-то ходить уже начал. Я его ещё и не видал – после моего отъезда родился. Пишут – уже достаёт до подоконника. Я попросил измерить его рост ниткой и прислать мне в конверте. Скоро уже придёт. Моя Миннури утешает, говорит: «На тебя похож». Что ж, поднимает настроение у солдата. Женщины это умеют – соломки подложить под больной бок.

Бушуева невольно улыбнулась.

Бойцы у двери зашумели. Газинур бросился туда и, выхватив у кого-то лопату, с жаром принялся за работу.

Екатерина Павловна осветила фонариком смуглое лицо раненого. Боль дочерна опалила его губы. По подбородку тянулась струйка крови, в глазах застыла мольба о помощи.

– Потерпи немного, родной, – сказала Екатерина Павловна. – Сейчас откопают выход.

Боец не ответил. Он тихо закрыл глаза.