Наступление гитлеровцев должно было начаться в семь двадцать три. Наше командование знало об этом и несколькими минутами раньше этого срока открыло по вражеским позициям ураганный артиллерийский огонь. Гитлеровцы оторопели. Артиллерийская подготовка, которая обычно предваряла их атаки, была сорвана. Лишь через пятнадцать-двадцать минут, потеряв один из важнейших моментов наступления – момент внезапности, – заговорили их орудия, воздух наполнился гулом самолётов. Но тут подоспели наши истребители, и где-то в вышине, над застилавшим землю чёрным дымом, завязались невидимые для глаза воздушные бои. О жаркой схватке, происходившей там, можно было догадываться лишь по врезавшимся в землю, объятым пламенем самолётам.

Но Стариков и Гафиатуллин не видели даже и этого. В узкую амбразуру дзота, в котором они находились, можно было наблюдать очень ограниченный участок боя. Перед позициями беспрестанно поднималась, тут же обрушиваясь, стена земли, дыма и пыли, но снаряды и бомбы снова и снова выбрасывали в воздух, один выше другого, чёрные фонтаны земли.

Сдвинув брови, Газинур не отрывал больших, сверкавших нетерпением глаз от этих гигантских фонтанов. Он страдал от бездействия, не зная, куда деть свои неугомонные руки.

– Смотри, смотри, Костя! – крикнул он.

Ему показалось, что вместе с клубами пыли и дыма взлетело пулемётное колесо. Он застучал кулаком по столу амбразуры и подался всем телом вперёд, как бы намереваясь выскочить наружу.

– Спокойно, Газинур, – сдавленным голосом прохрипел Стариков и, схватив за пояс, очень своевременно оттащил его: как раз в этот момент крупный осколок угодил прямо в камень, которым была укреплена амбразура, высек искру, рикошетом ударился в ствол пулемёта и, потеряв силу удара, шлёпнулся на стол амбразуры.

Газинур молниеносным движением, не соображая, зачем это делает, схватил его и выбросил в оконце. Тут только до его сознания дошло, что осколок ожёг ему руку.

Долго гремела гитлеровская артиллерия, а когда уже начало казаться, что грохоту не будет конца, внезапно установилась тишина.

Через минуту грохот возобновился: по лугу, оставляя за собой чёрные полосы, двигались танки. За танками показалась пехота. Гитлеровцы бежали во весь рост, раскрыв глотки, пуская автоматные очереди. Но крики и пальба глохли во всепоглощающем гуле танков и артиллерии, а сами гитлеровцы походили на картонных солдатиков… нет, не на картонных солдатиков, а скорее на крыс, поднявшихся на задние лапы.

Возле танков пачками рвались наши снаряды. Порой танки исчезали за чёрной завесой взлетающей земли и дыма, но проходило немного времени – они снова выползали из-под неё, ведя с ходу огонь. Разрывы наших снарядов всё учащались. Перед танками встала уже сплошная стена огня. Один из них загорелся, выбрасывая в воздух столбы чёрно-рыжего пламени. Остановился и другой, по соседству. Узкий проход не давал возможности развернуться остальным танкам, и они тоже попали в огненный мешок.

Однако не танки, а прежде всего шедшая за ними пехота приковала внимание пулемётчиков – Старикова, сжимавшего гашетку пулемёта, и Газинура, державшего наготове пулемётную ленту. Они первыми должны были открыть огонь из своего флангового пулемёта. Но гитлеровцев ещё плохо видно. Поле боя застилает дым. Оттуда, словно из ада, выбегают лишь отдельные фигурки.

– Начинай, Костя… – с дрожью нетерпения произносит Газинур.

Стариков сосчитал до двадцати и нажал на гашетку.

Пулемёт заработал, заходил всем корпусом. В низком дзоте его вой был особенно пронзителен. Газинур что-то крикнул, но Стариков не расслышал его.

Проглотив ленту, пулемёт замолк. Газинур вмиг вставил вторую ленту, пулемёт снова застрочил, снова посыпались на стол пустые гильзы. Газинур время от времени смахивал их рукавом на пол.

Несмотря на огненную преграду, созданную нашей артиллерией, несколько немецких танков прорвались к проволочным заграждениям. Артиллеристы вынуждены были прекратить стрельбу, чтобы не попасть в своих. Теперь по танкам били лишь лёгкие орудия в боевых порядках пехоты да противотанковые ружья. Вражескую пехоту, хотя она несла большие потери, скучившись, как саранча, тоже пока не удалось отрезать от танков. Стариков не прервал стрельбы даже тогда, когда в кожухе пулемёта закипела вода.

Один из гитлеровских танков, должно быть, заметил не унимавшийся ни на минуту пулемёт.

– Гляди, Костя, «пантера» на нас разворачивается! – крикнул Газинур.

Стариков не расслышал и этих слов Газинура. По его лицу струился пот, каска съехала на самые глаза. Вдруг пулемёт заглох.

– Ленту! – хрипло потребовал Стариков.

Не отрывая глаз от направленного на них танкового орудия, Газинур схватил ленту и в ту же секунду увидел короткое, вырвавшееся из дула орудия пламя. Он инстинктивно подался назад, выпустив из рук конец ленты. С замирающим сердцем ждал он разрыва. Но снаряд почему-то летел очень долго, так долго, что не хватало сил дожидаться его. Газинур не вытерпел и открыл глаза. Первый снаряд, видимо, пролетел мимо, но второй ударил в угол дзота. Из щелей между брёвен наката посыпался песок. «Третий угодит сейчас прямо в амбразуру. Нужно прятать пулемёт», – пронеслось с быстротой молнии в сознании Газинура. Но за это короткое мгновение обстановка на поле боя, должно быть, коренным образом изменилась: гитлеровцы стадом без оглядки повернули назад.

– Морозов шпарит! – радостно завопил Газинур.

Пулемёт Морозова заработал неожиданно и сокрушительно в самый напряжённый момент боя, когда фашисты, выйдя из-под фланкирующего огня, приготовились броситься в наши траншеи. Передние ряды врагов будто косой скосило, остальные метнулись назад, но по отступавшим в панике гитлеровцам открыли огонь свои же пулемёты. В ужасе они поневоле бросились вперёд и тут опять попали под кинжальный огонь морозовского пулемёта. Так метались они между двух огней, пока не были перебиты.

Оторванные от пехоты танки отступили за Ловать. Но «пантера», повернув на сто восемьдесят градусов и пройдя между разбитыми надолбами, устремилась прямо на окоп Морозова. Лишь на секунду показалась окровавленная голова Морозова. Он бросил под танк гранату и тут же скользнул обратно в окоп. Подбитый танк, сделав яростный рывок, стал утюжить окоп, ровняя его с землёй, пока один из бронебойных снарядов не попал ему в бензобак. Танк вспыхнул.

Газинур замер, наблюдая за поединком Морозова с немецким танком. Должно быть, в эту минуту не только у него, но и у многих солдат захватило дыхание.

– За Морозова! – отчаянно выкрикнул Стариков, а его смолкший на секунду пулемёт завыл с утроенной яростью.

Одна за другой были отбиты первая, вторая, третья, четвёртая атаки противника. Всю ночь с поля боя неслись стоны и крики о помощи раненых гитлеровцев. Их не подбирали, они уже никому не были нужны. За кого, за что умирали они здесь? Возможно, в эти последние часы своей жизни они проклинали ту минуту, тот день –22 июня 1941 года, когда ступили на нашу землю, проклинали тех, кто послал их на смерть…

На рассвете Морозова и Мустафина хоронили в кустарнике, недалеко от переднего края.

Пулемётчиков положили в одну могилу. И после смерти они были вместе, как в жизни. Газинур сложил им руки на груди и долго всматривался в их лица. Казалось, они просто очень устали после тяжёлой работы и сейчас спят, забыв обо всём на свете. Горячая слеза упала на застывшие руки Морозова.

– Прощайте, товарищи! – прошептал Газинур, устанавливая морозовский пулемёт в изголовье могилы.

Возле могилы сгрудились свободные от дежурства пулемётчики. Майор Кремнев, гвардии капитан Ермилов и Соловеев стояли тут же. Командир полка сказал несколько прощальных слов и посторонился, уступая место парторгу Соловееву.

Газинур вспомнил, как напряжённо искал Соловеев накануне ночью окопчик Морозова, вспомнил выражение тревоги на его строгом, опечаленном лице.

– Мы хороним, – негромко сказал Соловеев, – своих лучших товарищей. В этой могиле, как родные братья, покоятся коммунист Морозов и комсомолец Мустафин. Для блага родины они не пожалели своей жизни, до последнего вздоха били врага. Не выпустим же и мы из своих рук оружия, пока не уничтожим фашизм.

Он бросил в могилу первую горсть земли. Прогремел прощальный салют.

Газинур не отводил суровых глаз от пулемёта. Невольно вспомнились слова Морозова: «Я отвечаю за вас перед партией». Морозова нет, но слова его живы, живёт и будет жить партия.

– Костя… – прошептал Газинур, показывая на пулемёт.

Стариков сразу понял, что хотел сказать его напарник, и кивнул головой в знак согласия.

Стариков обратился к майору Кремневу с просьбой отдать им морозовский пулемёт.

– Вчера товарищ Морозов дал нам с ефрейтором Гафиатуллиным рекомендации для вступления в партию. Он завещал нам сражаться, как подобает коммунистам. Его пулемёт будет всегда напоминать нам об этом.

Став рядом со Стариковым, Газинур молча козырнул майору.

– А вы вполне отдаёте себе отчёт, что значит воевать с пулемётом Морозова? – значительно, отчеканивая каждое слово, сказал командир полка.

– Понимаем, товарищ майор, – отвечали пулемётчики.

Кремнев помолчал.

– Хорошо. После ремонта пулемёт старшего сержанта Морозова отдадут вам. Но помните: вы берёте на себя огромную ответственность.

Две пары глаз смотрели на него прямо и честно.

Бойцы разошлись. По небу медленно плыли тяжёлые облака. Посвистывавший в роще ветер засыпал свежую могилу жёлтыми листьями.