Ничто в мире не остановит неудержимый бег времени. Кажется, только вчера над головой сурово шумел карельский лес, Газинур стоял в глубоком горе – машина, увозившая Мисбаха и Морозова, уходила всё дальше и дальше. А с тех пор прошло уже два года! Да каких ещё два года!
Полк Кремнева то вёл бои местного значения, то сидел в обороне, то его отводили в тыл, на отдых. Несколько раз дивизию в целом перебрасывали с участка на участок, потом её погрузили в эшелоны и помчали куда-то на юго-восток.
– Куда нас везут? – спрашивали бойцы. – На Сталинград?
Всем хотелось попасть в Сталинград, где развёртывалась решающая битва. Но выгрузили их в другом направлении, на маленькой, почти полностью разбитой станции в Калининской области – это был Северо-Западный фронт. С ходу пошли в бой. Гитлеровцы отступали. Дороги были усеяны разбитыми и просто брошенными в панике машинами, орудиями, военным снаряжением.
Шли днём и ночью. Только во время коротких привалов, сидя где-нибудь на обочине дороги, удавалось Газинуру развернуть фронтовую газету. Быстро пробегая глазами сводку Совинформбюро, он с радостным волнением читал:
– «На Киевском направлении… На Запорожском и Мелитопольском… На Павлоградском… На Брянском… Юго-западнее Харькова… На Прилукском… На Рославльском…»
Ежедневно сообщалось о новых и новых направлениях. Советская Армия вела наступление не на отдельных участках, а почти на всём протяжении огромного советско-германского фронта.
– Вот она, наша сила могучая! – часто говорил Газинур своим товарищам. – После Сталинграда и Курска гитлеровцам уже не опомниться. Погасла их свечка! А мы с каждым днём становимся всё сильнее и сильнее. Время, как говорится, работает на нас. Мы уже не те, что были в сорок первом!
За два года фронтовой жизни Газинур вместе со своими однополчанами отшагал не счесть сколько вёрст по бескрайним военным дорогам, с автоматом наперевес, в выцветшей пилотке, в пропотевшей гимнастёрке, в подбитой всеми ветрами шинели с подоткнутыми за пояс полами. Дневал и ночевал в глинистых мёрзлых окопах, в открытом поле, в буран и в дождь, переправлялся по шею в воде через реки, сутками не снимал с ног лыж, измотавшись, спал на льдистом снегу, раненый, полз через камыши. Чего только не перевидал солдат Газинур!
Он знал и заботливые руки медсанбатских сестёр, и муки операции на хирургическом столе, и острую радость выздоровления. Сожалел Газинур лишь об одном – что в результате последнего ранения, вернувшись из медсанбата, не попал в разведку. Ему оторвало палец на правой ноге, и он уже не мог бегать, как прежде, с проворством горной козы. Газинура перевели в пулемётчики. Но очень скоро он стал своим человеком и в пулемётной роте. Поглаживая ребристый ствол станкового пулемёта, он весело приговаривал:
– «Максимка», друзья мои, штука опасная, точь-в-точь, как моя жена: если начнёт отчитывать – близко не подходи.
Теперь Газинур чувствовал, что он стал как-то ближе к тому безногому пулемётчику, о котором рассказывал Гали-абзы, к матросу, который прибыл в Бугульму от Ленина. И это сознание, что он стоит в одном с ними ряду, не покидало его в самые трудные моменты боя, прибавляя ему силы. А трудных минут за эти два года было немало. Он прошёл через полосу мучительных отступлений, видел в огне и пламени родные города и сёла, молчаливую скорбь стариков и старух, плотной стеной стоявших у обочин дорог, по которым они уходили на восток, испуганный плач детей. А вспомнить, сколько потерял он за это время друзей, – одних похоронил, от иных и костей не осталось, кого проводил в медсанбат, надеясь увидеться снова…
Как-то днём Газинур натолкнулся в траншее на Володю Бушуева. Вот чей это был голос, услышанный им ночью на переднем крае, когда Газинур отправлялся в свою первую разведку. А год спустя в дивизионный медсанбат перевелась Екатерина Павловна.
В одной пулемётной роте с Газинуром оказался и тот самый Морозов с соломенными усами, который спас от смерти его брата. Как и Газинур, он не смог после ранения вернуться в разведку. Нередко приходилось встречаться Газинуру по долгу службы и со своим прежним командиром – арагацким орлом Григорьяном, ставшим теперь уже старшим лейтенантом.
Вернувшись же после последнего ранения из медсанбата, Газинур встретил среди бывших своих товарищей разведчиков старшину Забирова, которого уже потерял надежду когда-нибудь увидеть в живых…
Осенью 1943 года полки дивизии, преследуя отступающего врага, вышли на реку Ловать между Старой Руссой и Великими Луками. Здесь они на некоторое время задержались – сильно отстали тылы.
Газинур набрал прямо из речки полную каску воды и, держа её обеими руками, широко расставив ноги, пил. Стекавшие с каски капли воды падали на деревянную ложу висевшего на груди автомата. Ветер играл накинутой на плечи плащ-палаткой.
Напившись, Газинур надел мокрую каску на голову. Потный, разгорячённый, он долго смотрел на тот берег извилистой неширокой Ловати.
– Товарищ командир, может быть, с разбегу перепрыгнем ещё и через Ловать, – не то всерьёз, не то в шутку сказал он, блеснув своими чёрными глазами.
Приказа о переправе через реку не было. Противник заранее создал на противоположном берегу сильные оборонительные сооружения, успел подтянуть свежие силы.
– Не спеши, ефрейтор, – хладнокровно осадил его командир. – Зарывайся-ка получше в землю, пока шальная пуля не продырявила тебе голову.
Газинур рукавом вытер пот со лба.
– Ничего, дойдём и туда! – сказал он, бросив взгляд на заросший лесом противоположный берег Ловати, где притаился враг. – Не спасут их ни реки, ни болота. Не сегодня, так завтра, а свернём гитлеровцам шею. Это ясно, как день.
Солдаты взялись за лопаты, топоры, ломы и под непрерывным артиллерийским и миномётным огнём сооружали дзоты, блиндажи, землянки, траншеи. В болотистых местах воздвигали валы, похожие на старинные крепостные стены с бойницами. Полк перешёл на время к обороне.
На заре, когда фортификационные работы были в разгаре, полковые разведчики привели «языка». В этот ранний час ещё было темно, но бойцы, насыпавшие вал, разглядели впереди стремительно шагавшего старшего лейтенанта Григорьяна и старшину Забирова, который с автоматом наизготовку конвоировал пленного. Чуть поодаль шли остальные разведчики. С отброшенными капюшонами, они шли не спеша, усталые, потные. Пленный брёл спотыкаясь, жалкий, будто его только что вытащили из воды.
Когда разведчики прошли, солдат, охранявший станковый пулемёт на открытой позиции, негромко сказал старшему сержанту, стоявшему рядом:
– Ну и лихие же у нас разведчики! Из-под земли «языка» достанут. А старший лейтенант Григорьян – настоящий орёл! По командиру и старшина Забиров. Мне ефрейтор Гафиатуллин про него рассказывал – он ещё в сорок первом году с гранатой на танк пошёл…
Судя по произношению, солдат был не русский, а поспешность и волнение, с которыми он говорил, проглатывая слова, выдавали его молодость.
– Знаю… – ответил неторопливый голос старшего сержанта Морозова.
Уже совсем рассвело. Морозов приказал внести пулемёт в дзот. Он всю ночь не смыкал глаз. Когда на переднем крае действовала наша разведка, он лишался сна. Да и перед уходом в разведку старший лейтенант Григорьян всегда договаривался с Морозовым об огневой поддержке на тот случай, если враг их обнаружит.
Разведчики вернулись без потерь. Теперь можно и отдохнуть. После сна, едва он успел умыться, его позвали к гвардии капитану Ермилову. Морозов поправил пилотку, одёрнул гимнастёрку и заторопился чуть не бегом в землянку командира. Рядом с Ермиловым, на обветренном, потемневшем лице которого и без того белёсые брови казались сейчас совсем белыми, сидел командир полка майор Кремнев. Оба они склонились над картой.
Морозов доложил о своём приходе. Гвардии капитан, подняв голову, взглянул на него. Пробившийся через квадратик окошка луч солнца на секунду задержался на его лице. Старший сержант увидел спрятанные под густыми белёсыми бровями синеватые глаза капитана. Они сейчас почему-то дольше обычного задержались на нём. Чутьём разведчика Морозов вмиг оценил тот взгляд: «Должно быть, какое-то важное задание… Майор Кремнев здесь не случайно».
Майор с погасшей трубкой во рту, всё ещё размышляя над картой, сделал сверху в правом углу какую-то пометку. Морозов с места, где он стоял, не мог видеть, что это была за пометка, но по движению руки догадался, что майор сделал знак пулемёта.
– Вот здесь! – сказал майор.
Гвардии капитан молча перевёл взгляд на карту, и старший сержант ещё раз на очень короткое мгновение увидел его синеватые глаза. Да, они не были обычными.
Старший сержант Морозов не знал, да и не мог знать, что в ближайшие дни на их участке фронта развернутся большие события, что соседний, Калининский фронт (дивизия стояла на стыке двух фронтов) перейдёт в наступление и что гитлеровцы, пытаясь сорвать наступление советских войск, готовят на разных участках демонстративные атаки. Морозов мог лишь день ото дня наблюдать перемены на переднем крае противника. И всё же опытный солдат, бывший разведчик, по мелким, часто даже не заметным для других признакам чувствовал «дыхание» стоявшего перед ним противника, угадывал его намерения. Когда недели три назад среди солдат прошли разговоры о том, что гитлеровцы вот-вот перейдут в наступление, старший сержант на политбеседе сказал уверенно:
– Конечно, нам всегда надо быть настороже, но не думаю, чтобы гитлеровцы завтра или послезавтра, или через неделю перешли в наступление. Больно спокойно ведут себя, поигрывают на губных гармониках. А перед наступлением у них начинается суетня, и гармошка тогда скулит, как выброшенный под осенний дождь щенок.
Но в последние два дня старший сержант Морозов с особым вниманием присматривался к переднему краю противника: он подметил, что там больше обычного блестели стёкла биноклей, стереотруб, появились новые огневые точки. Ночью Морозов, услышав нудный щенячий скулёж гармошки на той стороне, сказал своему помощнику – юркому Мустафину:
– Ну, Абдул, готовь побольше лент.
Позднее, когда Морозов, стоя на валу, наблюдал за вражескими позициями, мимо него прошёл спешивший куда-то старший лейтенант Григорьян.
– Ну, арагацкий орёл, – обратился он по старой привычке к Морозову, – какие новости?
Морозов сказал о своих наблюдениях и выводах. Григорьян перевёл взгляд на сопровождавшего его широкоплечего, остроглазого старшину Забирова и сказал:
– Вот что значит солдат, прошедший школу разведки! Молодец, старший сержант, высоко держишь звание разведчика.
– И думается мне, товарищ старший лейтенант, что гитлеровцы выползут на днях из своих берлог, – сказал Морозов. – Как вы считаете?
– Бывший разведчик не должен бы ошибиться, – сказал заторопившись вдруг Григорьян.
Сейчас, стоя «смирно» в ожидании боевого приказа, Морозов невольно вспомнил эту встречу.
Годы, проведённые в тяжёлых сражениях, не прошли бесследно для старшего сержанта. Они не только закалили его мягкий от природы характер и избавили от присущей людям с широкой натурой беспечности, но и изменили его облик. Вдоль правой щеки его, почти до самого рта тянулся глубокий шрам. Если посмотреть на Морозова с левого бока, он напоминал усталого, но жизнерадостного молотобойца у горна где-нибудь на ростовском заводе, но стоило взглянуть на его лицо справа, на сухощавую, стянутую щёку, – и вы улавливали в этом медлительном человеке переполнявшую его ненависть к врагу, готовность к самому опасному заданию.
– Старший сержант Морозов, – Ермилов глядел прямо в лицо пулемётчику, – слушайте боевой приказ. Есть сведения, что завтра гитлеровцы попытаются перейти на нашем участке в наступление. Ваш пулемёт я наметил для ведения кинжального огня. Ночью займёте позицию перед нашими окопами.
– Слушаю, товарищ гвардии капитан! – ответил не моргнув Морозов.
– Идите готовьтесь.
Морозов повернулся, не отнимая руки от виска, и пошёл к выходу. Гвардии капитан и майор Кремнев проводили его взглядом. Оба офицера, участвовавшие в боях с первого дня войны, хорошо знали об опасности, которая угрожает назначенному вести кинжальный огонь расчёту. Кинжальный пулемёт открывает огонь только в самую последнюю минуту, когда части противника оказываются в непосредственной близости, и крайне опасен для врага – он словно косой косит его ряды, сковывая продвижение. Стараясь во что бы то ни стало обезвредить смертоносную пулемётную точку, противник направляет туда всю силу своего огня. Поэтому охрана пулемётной точки, намеченной для ведения кинжального огня, должна быть особенно продуманной. Обсудив её во всех деталях, майор Кремнев отправился в расположение стрелковых рот.