– Абдул, тащи пулемёт! Быстро! Почистить надо! – крикнул Морозов лежавшему в темноте на нарах и что-то напевавшему Мустафину.

Пулемёт и без того вычищен. Но если старший сержант приказывает опять почистить, значит, готовится горячее дело. Мустафин, понимавший с полуслова своего командира, проворно спрыгнул с нар. Через минуту он уже тащил станковый пулемёт. Расстелив на полу плащ-палатку, они стали разбирать пулемёт. Мустафин затянул что-то монотонное – он всегда, когда волновался, напевал ему одному понятную песенку без слов. Морозов любил петь полным голосом и не терпел, когда Мустафин уныло, сквозь зубы, заводил один и тот же мотив.

Увидев нахмуренные брови Морозова, Мустафин оборвал пение.

– Товарищ старший сержант, у вас печаль какая-нибудь на сердце? В нашем колхозе «Тукай» был один человек, всегда ходил такой задумчивый, а потом утонул, – сказал Мустафин, продолжая усердно протирать тряпкой пулемётные части.

Морозов взглянул на него и невольно улыбнулся.

– Уж я-то не утону, Абдул, насчёт этого не беспокойся. Я родился и вырос на Дону, понадобится – спать могу на воде.

Мустафин легонько свистнул: рассказывай, мол! Он не умел плавать, а в детстве даже тонул. Его вытащили, два часа откачивали, пока он не пришёл в сознание. С тех пор за ним так и осталось прозвище «Украденный у смерти». Мустафин открыл было рот, чтобы рассказать об этом, но старший сержант мягко перебил его:

– Погоди, Абдул… – и сообщил о только что полученной от командира роты боевой задаче. – Пойдём мы с тобой вдвоём. Остальным там делать нечего, – закончил он.

Мустафин вспыхнул. Вести кинжальный огонь!.. Этого ему ещё никогда не приходилось.

Морозов усмехнулся в свои короткие усы.

– Может быть, мне лучше взять второго номера, а не тебя, Абдул? У того нервы, кажется, покрепче.

Молодое, со здоровым румянцем лицо Мустафина побледнело, потом побагровело, щёки покрылись белыми пятнами. Зрачки засверкали, словно далёкие огоньки в темноте.

– Вы сомневаетесь во мне, товарищ командир? – спросил он.

Морозов посмотрел на него строго, но без укора.

– Ох, и обидчивый народ! – сказал он, качнув головой. – Чуть что – вспыхивают порохом. А пулемётчик должен уметь держать себя в руках. Вот как! – поднял он крепко сжатый огромный кулак. – Это я пошутил, чтобы ты там, – Морозов кивнул головой в сторону переднего края, – был спокойнее. Понял?

– Простите, – произнёс Мустафин, – шутки-то у вас больно жёсткие.

– А я мягкие не люблю, – передёрнул старший сержант плечами.

В это время постучали в дверь.

На пороге стоял высокий горбоносый младший сержант Стариков, наводчик другого расчёта, и с ним рядом его помощник – ефрейтор Газинур Гафиатуллин.

– Проходите, товарищи, проходите. Я сейчас… Вы за рекомендацией?

– Так точно, товарищ старший сержант, решили воевать коммунистами, – сказал Стариков.

Морозов собрал пулемётный замок, вложил его в гнездо и нажал на гашетки. Послышались щёлкающие звуки – пулемёт работал безотказно.

– Правильно решили, товарищи. Сейчас напишу обоим, – сказал Морозов, поднявшись с пола.

Мустафин, как всегда, поговорил с Газинуром о том, о сём. Газинур был сегодня необычно серьёзен, даже задумчив. Он уже знал, куда собирался Морозов, и, чего греха таить, немножко завидовал. Но это не было мелкое чувство ревности – в нём говорило лишь давнишнее желание сравняться в мастерстве с опытным, бесстрашным пулемётчиком. Не случайно же гвардии капитан Ермилов выбрал для ведения кинжального огня именно старшего сержанта Морозова.

– Письма получаешь из деревни? Все живы-здоровы? – спросил вдруг Мустафин.

Газинур вгляделся в Мустафина и понял, почему он заговорил сейчас о письмах, – он ведь тоже идёт с Морозовым. Как бы туго ни пришлось, они будут рядом. И Газинуру захотелось крепко, по-дружески обнять этого молоденького комсомольца, – но к лицу ли солдату обнажать свои чувства, да и Абдуллу может обидеть такая чувствительность.

– Получаю без перебоев, – сдерживаясь, обычным тоном ответил Газинур. – Моя дикая роза пишет аккуратно.

И действительно, письма от Миннури приходили довольно часто. Уголки небольших листочков она исписывала порой новыми песнями, которые Газинур распевал всем и каждому. Если он получал письмо из дому, об этом знали не только в его расчёте, но и во всей роте, чуть ли не во всём батальоне.

Миннури писала, что брат Мисбах, долго лежавший в куйбышевском госпитале, вернулся в «Красногвардеец» на протезе. Недавно пришло известие о смерти Газзана. Газинур недолюбливал мрачноватого Молчуна, но когда прочёл о его смерти, у него навернулись слёзы. Задумавшись, он долго стоял, упёршись грудью в бруствер.

«Пусть земля тебе будет пухом, Газзан-абы…»

В каждом письме Газинур спрашивал о Гали-абзы: здоров ли, что поделывает? Однажды Миннури написала, что он тоже уехал на фронт, что вести от него приходят аккуратно. А через некоторое время Газинур узнал, что Гали-абзы сражался на Волге, был ранен, что из госпиталя от него пришло в колхоз одно-единственное письмо, с тех пор он молчит. Что стряслось с Гали-абзы? Может, опять направили на фронт и ему некогда писать? А вдруг его уже нет в живых? Нет, Газинур никак не мог поверить в смерть Гали-абзы. Он сразу поверил известию о смерти Газзана, о гибели других односельчан, но мысль о том, что может погибнуть Гали-абзы, никак не умещалась в его сознании. Кулаки привязывали его к хвосту необъезженной лошади, белогвардейцы бросали в эшелон смертников, не один год дрался он на фронтах Гражданской войны, – но смерть всюду отступала перед ним! Нет, конечно же, Гали-абзы жив. Кончится война, фашисты будут разбиты, и они посидят ещё с ним за чашкой чая.

На фронте Газинур остался верен старой привычке – измерять каждый свой шаг, каждый поступок меркой Гали-абзы. И когда он начал думать о вступлении в партию, он стал спрашивать себя: «Как посмотрел бы на это Гали-абзы? А не сказал бы: «Рановато ещё тебе, Газинур, вступать в партию, политических знаний не хватает»? Нет, если бы Гали-абзы знал, что Газинур и на фронте продолжает учиться, он наверняка одобрил бы его решение…

– А мне почему-то давно нет писем, – вздохнул Мустафин.

– Не беспокойся, Апуш, у солдатских писем дорога длинная. Ещё придут. Может быть, даже с сегодняшней почтой.

– Я и сам так думаю. У меня из всех-то родных одна старушка-мать. Больше никого. Ты счастливый, Газинур, у тебя и жена, и дети, и отец…

Морозов, вытирая на ходу руки, подсел к столу.

– Ну, как дела, товарищи?

Газинур и Стариков положили на стол два сложенных вчетверо тетрадных листа – на переднем крае бумагой дорожили.

– Дела, товарищ старший сержант, – улыбнулся Газинур, – прямо как на сабантуе.

– Если не ошибаюсь, сабантуй – весенний праздник. А на дворе осень, – сказал Морозов и потянулся за чернильницей.

– Так точно, товарищ старший сержант, осень, – подхватил Газинур, – но осень не сорок первого года и даже не сорок второго, а сорок третьего! Настоящая осень для врага, а для нас она – начало весны. Гитлеровцы по всему фронту катятся назад. Отсюда слышно, как звенят бубенцы на Курской дуге.

Лицо Морозова выражало одновременно два различных чувства: одна половина его улыбалась, другая оставалась серьёзной и строгой.

– Ты и бойцам так объясняешь, Гафиатуллин? – спросил Морозов.

За Газинура ответил Стариков:

– Ещё бы! Как назначили агитатором, каждую свободную минуту такие вот лекции читает солдатам.

Газинур покраснел.

– Стариков шутит, товарищ парторг, но… что знаю, стараюсь рассказывать.

– Ну, ты не скромничай перед товарищем парторгом, Газинур. Твоя беседа об Александре Матросове всем понравилась, – ещё раз вмешался Стариков, пряча под пилотку выбившийся вихор русых вьющихся волос.

– Тут дело не во мне, Костя. О Матросове – и захотел бы – с холодком не расскажешь. Такие герои родятся только на нашей земле. А среди гитлеровского сброда откуда героям взяться?

– А почему? – заинтересовался Морозов.

– Само собой разумеется почему, товарищ парторг! Советский боец – он защищает свою Родину. А гитлеровец что? Впереди у него пулемёт, сзади пулемёт. За кого, во имя чего лезет в огонь – ни черта он не разбирает. Потому и получается у него дело швах. – Газинур помолчал, подумал и добавил: – Известно, все люди родятся без рубашки. Но молодое деревце можно согнуть и так и этак… то же, по-моему, и с человеком. Можно воспитать его на хорошие дела, а можно и разбойником сделать. Матросова воспитала Коммунистическая партия, она сделала большой его душу. А фашиста кто состряпал? Сумасброд Гитлер. А яблочко от яблони недалеко падает. По-моему, корень в этом, товарищ старший сержант.

– Правильно, – сказал Морозов. – Молодец! – И принялся писать.

Стариков и Газинур неотрывно следили за каждым движением его руки. Эта тяжёлая, мозолистая рука писала им самую верную в мире путёвку – рекомендацию в Коммунистическую партию.

Кончив писать, Морозов неторопливо встал. Поднялись и Стариков с Гафиатуллиным.

– Хотелось бы поговорить с вами пообстоятельнее, товарищи, да времени у меня в обрез. Я знаю, вы неплохо воевали. Верю, что, став коммунистами, будете воевать ещё лучше. Помните: я отвечаю за вас перед партией своим именем, своей честью. На коммунистов смотрят не только солдаты своих рот и батальонов, на них смотрит весь мир – друзья и враги.

– Можете на нас положиться, товарищ парторг, – сказал Газинур. – Для родины не пожалеем сил…

– Ваше доверие оправдаем, – сказал Стариков.

Морозов пожал им руки.

Накрапывал дождь. Низко нависло серое небо. Немецкая артиллерия бестолково била по стоявшему невдалеке фанерному заводу. Сквозь дым разрывов виднелись разбитые корпуса и чудом уцелевшая высокая труба. Гафиатуллин со Стариковым возвращались к себе вдоль вала. Их остановил майор Кремнев, разговаривавший с группой командиров.

– Вы что здесь ходите? Почему не на своих местах?

Майор строго взыскивал за беспорядочное хождение на переднем крае. Гафиатуллин и Стариков объяснили, куда и зачем отлучались, и строгое лицо командира полка смягчилось.

– Добре, добре! – повторил он своё любимое слово. – Что ж, шагайте к себе, готовьтесь… Смотрите сегодня в оба!