Лесистая, изрезанная бесчисленными озёрами и реками болотистая карельская земля была нелёгким плацдармом для военных операций. На этом пространстве не в одну сотню километров, протянувшемся от Баренцева моря до Ладожского озера, очень мало проходимых дорог и широких площадей, позволяющих развернуть крупные военные операции с массированным применением танков, артиллерии и авиации. Единственная жизненная артерия севера – Кировская железная дорога – ведёт через Беломорск, Лоухи, Кандалакшу в Мурманск – круглый год не замерзающий порт.

Если основной задачей войск объединённой немецко-финской северной группы было отрезать эту Кировскую магистраль и захватить город Мурманск, то южнее их войска выполняли задачу глубокого окружения Ленинграда. Советское командование уже в самом начале войны разгадало стратегические планы гитлеровцев и вовремя сосредоточило войска на всех значительных участках, которым угрожала опасность. Выполняя приказ ставки, войска под прикрытием ночной темноты срочно перемещались. За ними двигались и санитарные части.

К несказанной радости Екатерины Павловны, их полевой госпиталь перебросили на Масельское направление, в город Сегежу. Теперь Екатерина Павловна чувствовала себя ближе к Володе. Во время переезда Газинур наконец рассказал ей о том, что Бушуев оставался в арьергардной группе. Хотя Екатерина Павловна и получила письмо от Володи, она всё же не была за него спокойна, ей хотелось быть как можно ближе к мужу. А ещё того лучше, мечтала она, попасть в медсанбат дивизии, в которой служил Володя.

Сегежа – небольшой городок. До войны там находился бумажный комбинат, а сейчас высились лишь пустые, притихшие корпуса да тянулись к небу стылые трубы. Город почти обезлюдел. Похожие один на другой домики под черепичной крышей, с балконами, с резными наличниками и крылечками пустовали. Лишь кое-где разместились военные. В центре города, во Дворце культуры, фасадом выходившем на площадь, расположился госпиталь.

Газинур в первый же день обежал чуть не весь город.

– До чего же красиво жили здесь люди! – грустно рассказывал он. – В каждой квартире белые изразцовые печи, балконы, много света, полы крашеные… Каково было им покидать свои дома!.. Я только походил по пустым квартирам – и то слёзы к глазам подступили…

Вскоре по приезде в Сегежу начальник госпиталя получил приказ из штаба армии – заменить часть санитаров выздоравливающими ранеными, а высвободившихся людей отослать в полки. Кого послать? Начальник затребовал именной список рядового состава и вызвал к себе начальников отделов. Явилась и Екатерина Павловна.

Газинур мыл в тазу аптечную посуду, когда в палатку быстрым шагом вошёл Мисбах. Он был явно чем-то расстроен.

– Что случилось, абы? – спросил Газинур.

Взглянув на работавших у стола девушек, Мисбах негромко сказал:

– Выйдем-ка…

Они прошли к дровяным сараям.

– Санитаров отправляют на передний край… И я в списке. А тебя и Газзана нет… – торопливо выкладывал Мисбах.

Сдвинув чёрные брови, Газинур глядел перед собой. В небе, задевая остывшие трубы комбината, плыли горы белых облаков.

– Я тоже тут не останусь, абы, – сказал Газинур твёрдо. – Куда бы ни послали, пойдём вместе.

В красном уголке отъезжающим зачитали приказ.

– Есть какие-нибудь просьбы ко мне? – посмотрел на выстроившихся санитаров начальник госпиталя.

Газинур попросил разрешения обратиться.

– Товарищ начальник, в списке значится мой брат Билалетдинов, а меня нет. Я от брата не отстану. Разрешите нам ехать на фронт вместе.

Все глаза обратились на Газинура. Обычно задорный, стремительный, с разлетающимися полами белого халата, он стоял сейчас, вытянувшись в струнку, в туго подпоясанной новой гимнастёрке со свежепришитым подворотничком и ожидал решающего слова начальства.

Начальник госпиталя, вспомнив, как убедительно доказывала Екатерина Павловна необходимость оставить этого расторопного бойца при госпитале, заколебался. И вдруг в его памяти всплыли годы Гражданской войны, когда он сам так же вот навытяжку стоял перед командиром и не менее горячо, чем этот черноглазый парень, просил разрешить ему отправиться на передний край.

– Хорошо, товарищ Гафиатуллин, поезжайте, разрешаю, – сказал он.

Сборы были короткие. Газинур вбежал к Бушуевой. Её в палатке не оказалось.

– Где Катя Павловна, девушки? Я уезжаю!

Девушки ничего не поняли.

– Куда уезжаешь? В Кемь? В Беломорск? – спросила Нина.

– Нет, на передний край…

Тем временем начальник госпиталя успел переговорить с Екатериной Павловной. Она торопливо вошла в палатку.

– Уезжаешь, значит?

Газинур выпрямился во весь рост.

– Простите, товарищ военврач, без вашего разрешения обратился к начальнику. Не могу отбиваться от брата. Вместе уехали из колхоза, вместе хотим в бой.

Екатерина Павловна закусила нижнюю губу.

Нина и Галя прервали работу, подошли к Газинуру.

– Почему бросаешь нас, Газинур? – спросила Нина.

– Тебя же не было в списке? Знаешь, как тебя отстаивала Екатерина Павловна перед начальником? – вмешалась Галя.

Газинур признательно посмотрел на Бушуеву, и что-то дрогнуло у него в сердце.

– Простите… я не мог иначе. Я ведь не только из-за брата ухожу.

– Ты поступил правильно, Газинур, – сказала Екатерина Павловна. – Ты сам говорил: «Когда у орлёнка окрепнут крылья, он покидает гнездо». Что ж, желаю успеха, Газинур, будь здоров, – и она, словно родного брата, поцеловала его. – До свидания, Газинур. Случится повстречать Володю – передай ему от меня привет. Может, если к слову придётся, расскажешь ему свою сказку о невидимых нитях сердца. Никогда её не забуду.

– И я вас никогда не забуду! После войны приеду к вам в гости, а Нина и Галя пусть на свадьбу ждут. Идёт, девушки?

Крепко пожав им руки, Газинур поспешно вышел из палатки.

Во дворе, где построились отъезжающие на фронт, Газинур простился с остававшимся при госпитале Газзаном, крепко стиснул ему руку обеими руками и встал во вторую шеренгу, рядом с братом. Раздалась команда, и они двинулись в путь.

– До свидания, Газинур! – донёсся в последний раз до Газинура голос Нины.

Через несколько часов они уже высаживались из вагона прямо среди поля, не доехав с полкилометра до станции Масельская. Дав задний ход, поезд тут же ушёл обратно. В непроницаемой тьме лишь по глухому шуму да звяканью оружия и котелков можно было догадаться, что он оставил здесь немало народу. Вскоре приехавшие разбрелись, пропали в темноте, как и поезд.

Санитаров построили у дамбы, командир на ощупь пересчитал людей и, велев не отставать друг от друга, повёл команду за собой.

Сначала шли по рытвинам, спотыкаясь о кочки. Под ногами хлюпала вода. Потом выбрались на дорогу. В стороне смутно вырисовывалась водокачка и какие-то разрушенные здания. Кругом словно всё вымерло – ни огонька. Вошли в лес. Всё явственнее слышались пулемётные и автоматные очереди. Вдалеке, наверное, над линией фронта, взлетали ракеты, а ещё дальше, словно ночные молнии, вспыхивали зарницы вражеских орудий.

Шли долго. Низкое небо сплошь затянуто тучами, но дождя не было. Казалось, что проносящиеся тучи задевают за верхушки деревьев и не ветер, а сами тучи раскачивают кроны могучих сосен.

Во встречном резковатом ветре чувствовалось дыхание осени. И всё-таки солдаты взмокли от пота. Газинур снял пилотку и шагал с открытой головой.

– Это ещё что! Захотел вернуться в госпиталь? Сейчас же надеть головной убор! – раздался сердитый командирский голос.

Газинур густо покраснел, но в потёмках никто не видел его горящих щёк.

Их разместили в сырых землянках. Теперь можно было передохнуть. Газинур достал огарок и чиркнул спичкой. Густые тени попрятались по углам.

Вдоль стены тянулись выстланные еловой хвоей нары. Под кое-как настланным полом при каждом шаге хлюпала вода. У крохотного оконца торчали врытые в землю две ножки без доски. Газинур прикрепил на одной из них огарок и, сняв с плеч вещевой мешок, бросил его на нары.

– Ну, что задумался, абы? Отныне любая такая землянка – наш родной дом. Давай устраиваться поудобнее, – сказал Газинур стоящему в нерешительности Мисбаху.

Солдаты, сняв вещевые мешки, присели на нарах и не спеша стали свёртывать козьи ножки. Так же не спеша обменялись мнениями о противнике, с которым теперь предстояло встречаться каждый день.

На Масельском направлении стояли финские войска. Солдаты, которым приходилось участвовать в войне 39–40-х годов, рассказывали о садистской жестокости шюцкоровцев, о пресловутых «кукушках», о финской «кавалерии» – лыжных батальонах, об их умении вести лесной бой…

Солдату со шрамом на подбородке, видимо, не совсем понравились некоторые рассуждения. Вначале он молчал, сердито попыхивая коротенькой самодельной трубкой и всматриваясь оценивающим взглядом в лицо каждого говорившего. Когда же все выговорились и возникла пауза, он с лёгкой усмешкой сказал:

– Что ж, выходит, наше дело дрянь? Маннергеймовцы и такие, маннергеймовцы и сякие… А я вам скажу вот что: не так страшен чёрт, как его малюют. В сороковом году под Выборгом мы им показали такую петрушку, что они сразу другим голосом запели. И сейчас получат по заслугам.

– На правильное слово ответа нет, – сказал Газинур и первым растянулся на нарах. – Давайте-ка на боковую. Солдатский сон, друзья, – дорогой сон. А еловая хвоя мягче пуховой перины. Так давайте, пока есть время, выспимся хорошенько. Потом и захотим, да нельзя будет…

И негромко запел:

– До песен ли, Газинур? – невесело проговорил Мисбах. Он всё ещё не мог свыкнуться с мыслью, что уехал из госпиталя: уж больно неожиданно всё получилось.

– Кому же петь, как не нам, абы! Живы будем – не пропадём, – сказал один храбрый солдат.

Мисбах промолчал. Газинур скоро заснул, посапывая, как ребёнок. Огарок погас. В землянке стало так темно, хоть глаз выколи. «Как в могиле, – подумал Мисбах. – Эх, где только не лежат людские головы…» Мисбах представил себе жену, детей и почувствовал себя заброшенным в такую даль, что, казалось, и птице сюда не долететь. Хорошо, что хоть Газинур с ним. И в душе Мисбаха затеплилось новое, бережное чувство к брату. Нащупав рукой, он поправил на нём шинель. Что ни говори, Газинура оставляли в госпитале, и лишь затем, чтобы не расставаться с братом (так думал Мисбах), он решился на такой шаг. А если бы получилось наоборот – послали бы Газинура, а Мисбаха оставили – сделал бы Мисбах то же, что Газинур?..

Где-то близко разорвался снаряд. Дрогнула земля. С шорохом посыпался с потолка песок. Мисбах вздрогнул и сразу забыл, о чём думал. Он приподнялся, настороженно прислушался, но разрывов больше не последовало.

– Ложись, абы, и спи. Эта штучка упала к нам по ошибке, как вороний помёт, – пробормотал спросонья Газинур и снова тихонько засопел.

«Ну и человек! Будто каменный!» – вздохнул Мисбах.

В размышлениях он не заметил, как заснул.

Утром, при солнечном свете, солдатам представилось грустное зрелище. Лес напоминал побитое градом пшеничное поле: ни одного целого дерева, макушки сорваны, расщеплённые стволы обуглились, земля зияет снарядными воронками, в них набралось полно зеленоватой мутной воды.

– Ну и ну! Сильно, оказывается, бьёт, – сказал солдат.

– Это бомбой или снарядом? – спросил другой. – Лес-то совсем в головешки превратили…

Отойдя в сторонку, Газинур с Мисбахом уселись на замшелом камне.

– Знаешь, отсюда до переднего края немногим больше пяти километров, как до «Алга», – сказал Газинур. – Мы во втором эшелоне ночевали.

– Значит, и второму эшелону крепко попадает, – отозвался Мисбах и посмотрел на обгорелые остовы деревьев. – Неужели уже сегодня двинемся на передний край?

Газинур рассмеялся.

– А что, иль не прочь остаться во втором эшелоне, абы?

– Нет, почему же, – раздумчиво возразил Мисбах. – Те, что вместе с нами приехали, уже… А мы что за птицы? Родина – она каждому мать.

Теперь передний край уже не так пугал Мисбаха. Не то что в первые дни войны. За время службы в госпитале он немного подучился военному делу, да и мягкости, нерешительности в его характере заметно поубавилось. Он начал понимать, что не дело ходить в санитарах сильному, здоровому мужчине, что не может продолжаться такое положение до конца войны. Он ясно видел, что лишь с победой над фашизмом вернётся прежняя счастливая жизнь и лишь тогда он увидит жену и детей.

– Верно говоришь, абы! Очень верно!

Газинур проворно сбегал на кухню за завтраком.

– Смотри-ка, абы, – сказал он, вернувшись, – и Салим в нашем полку. Правда, я его ещё не видел. Земляки говорили – ездовым в хозроте.

– Да неужели? Наш ветфельдшер Салим?.. Далеко он? Надо бы повидать парня, – всполошился Мисбах.

– С утра куда-то, говорят, уехал по делу. Не скоро вернётся.

– Ах ты, напасть какая! В нашем полку, говоришь? Жаль, Газзан один остался.

Подали команду строиться. Газинур и Мисбах опорожнили котелки, заткнули ложки за голенища и побежали строиться. Пополнения прибыло человек двести.

– Смирно!

Перед строем остановилась группа командиров. После команды «вольно» к бойцам подошёл капитан среднего роста и громко спросил:

– Пулемётчики есть?

Откликнулось шесть человек. Капитан сразу же увёл их с собой.

– Артиллеристы? – обратился к строю коренастый черноусый командир.

Артиллеристов набралось человек пятнадцать. Выдал себя за артиллериста и один из санитаров госпиталя, где служили братья. Мисбах знал его. «Ну и ну! Говорит – артиллерист, а сам в жизни пушки не видал», – подумал Мисбах и с нетерпением стал ждать, когда дойдёт черёд до пехотного командира. Как только спросят: «Есть желающие в пехоту-матушку?» – Мисбах и скажет: «Пишите меня, Мисбахетдина Билалетдинова, и брата моего…»

От группы командиров отделился высокий худощавый старший лейтенант с короткими чёрными усиками. Улыбнувшись тонкими губами, он выкрикнул с весёлым задором:

– А ну, орлы, кто хочет стать разведчиком? – Он не спросил, как другие: «есть ли?», а прямо так и сказал: «Кто хочет стать разведчиком?»

Строй на минуту замер.

– Неужели ни одного желающего? – ещё шире улыбнувшись, удивился командир.

Газинур чуть сдвинулся с места. Незаметно для других Мисбах дёрнул его за рукав.

– Это самое опасное, – шепнул он Газинуру. – Куда ты? Уймись!

Разведчик не спеша прошёл от одного конца строя к другому, всматриваясь в каждого. Вдруг остановится перед кем-нибудь, скажет слово-другое, спросит фамилию и идёт дальше. Мисбах затаил дыхание. «Только бы поскорей прошёл мимо!» Разведчик дошёл уже до середины строя. И тут будто гром ударил с ясного неба, так неожиданно для Мисбаха развернулись дальнейшие события. Стоявший рядом с ним Газинур, не шелохнувшись, выпалил:

– Товарищ командир, запишите нас с братом в разведку. Гафиатуллин Газинур, Билалетдинов Мисбах.

Мисбах так и замер с открытым ртом.

Газинур не сводил с командира жарко блестевших глаз.

Тот посмотрел чуть сощуренным, оценивающим взглядом на большеглазого, понравившегося ему своей смелостью парня и спросил:

– А ты белофиннов не боишься?

– А чего их бояться, товарищ командир? Домовые они, что ли? К тому же разведчики, я слышал, ходят больше ночью. А ночью все кошки серы, – так говорят наши соседи из русской деревни Исаково, – весёлой скороговоркой ответил Газинур.

– Вот это молодец! – сказал командир и записал Гафиатуллина и Билалетдинова в разведку.