На вторые сутки эшелон стал на глухом безымянном разъезде. По обе стороны железной дороги мирно шумел березняк. Столько было за последние дни огня, дыма, бомбёжек, пожарищ, что Газинуру показалось – за всю свою жизнь он не видел берёзового леса такой красоты. Беломраморные стволы берёз, казалось, излучали какой-то необыкновенный, чистый свет.

У дома железнодорожного сторожа беспечно бродили куры, поодаль белели ульи. Всё здесь дышало таким спокойствием и тишиной, что, если б не теплушки на путях и не снующие возле них военные, пожалуй, невозможно было бы и представить себе, что где-то поблизости идёт кровопролитная война.

Госпиталь разбил свои палатки на лесной поляне, в двух километрах от железной дороги. И опять белый с красным крестом флаг полощется на лёгком ветру. Опять, как и в Суоярви, день за днём потекла напряжённая жизнь полевого госпиталя. Уже месяц, как кончилась пора белых ночей. Теперь ночи тянулись нескончаемо, тёмные, ненастные, когда можно, думается, заблудиться меж двух палаток.

Дыхание осени коснулось и кудрявых берёз. Листья ссыхались, желтели. С каждым днём всё более холодало. Пройдёт ещё немного времени, и наступит долгая, с лютыми морозами карельская зима. Теперь уже было ясно: гитлеровская авантюра «молниеносной войны» развеялась, как дым. Советские войска не только успешно сдерживали врага, но и на некоторых направлениях перешли в контрнаступление.

Хотя в официальных сводках Карельский фронт почти не упоминался, но и сюда раненые принесли добрые вести, которые тут же стали известны во всех уголках госпиталя. В аптеку эту новость принёс Газинур, – недаром Нина с Галей прозвали его «собственным корреспондентом».

– Катя Павловна! Девушки! Наши наступают, белофинны бегут! – звонко объявил Газинур, откинув брезент, заменявший дверь.

Екатерина Павловна писала что-то за столом, Нина с Галей готовили лекарства.

– В сводке ещё ничего нет, а я узнал… Прибыли новые раненые… У финнов только пятки сверкают! – захлёбывался от радости Газинур. Его чёрные глаза блестели, словно это он сам гнал врага.

Девушки бросились друг другу на шею. Взглянув на смотревшую куда-то вдаль широко раскрытыми глазами Екатерину Павловну, Газинур почувствовал мучительные угрызения совести – ведь он так и не решился сказать ей, что Володя остался с арьергардной группой прикрывать отход своих частей. Екатерина Павловна ждёт его, волнуется, а кто знает, что там с Володей? Рассказать ей сейчас всю правду?.. Но тогда Екатерина Павловна, конечно, решит, что Володи уже нет в живых, что все уже знают это и только от неё скрывают его смерть. «Вот ведь как оно получается…» – подумал огорчённый Газинур. Он с нетерпением ждал Володиного письма, но письма всё не было…

– Спасибо, Газинур, ты всегда приносишь нам хорошие известия, – грустно улыбнулась Екатерина Павловна.

Газинуру стало так тяжело, что он поспешил выйти из палатки.

Немного погодя он вернулся, растопил печку и уселся на чурбаке против дверцы. Свет из печурки упал на его задумчивое лицо. Обычно приподнятые, будто в удивлении, брови его нахмурены.

Склонившись над длинным столом, освещённым семилинейной лампой, девушки работают необычно тихо. Екатерина Павловна сидит отдельно, за маленьким столиком. По брезенту палатки неустанно стучит дождь. В углу ветер хлопает слабо натянутым брезентом.

– Готово, умницы мои? – подошла к девушкам Бушуева.

Хотя она и была тремя-четырьмя годами старше своих помощниц, все трое казались ровесницами, студентками-практикантками.

– Готово, Екатерина Павловна, – сказала Нина, вставая.

За ней поднялась и Галя.

Газинур сразу ожил: его уже начинала тяготить нудная тишина, установившаяся сегодня в аптеке. Всё ещё не спуская глаз с пламени в печке, он вдруг рассмеялся.

– Никак Газинур вспомнил свою Миннури! – подмигнула Галя подругам.

Они знали историю Газинура – он рассказал им всё, даже то, как жена играла со своим бывшим ухажёром, а он с грудным младенцем на руках сидел в зрительном зале и смотрел, как они целуются. Девушки хохотали до слёз и даже обвинили Газинура в том, что он не умеет ревновать. Нина рассказала ему об Отелло. Газинур изумлённо выслушал её и поинтересовался:

– Где же он жил, этот чёрный мавр?

Узнав, что Отелло жил в чужой стране и очень много лет назад, Газинур присвистнул.

– А я уж было подумал: не в колхозе ли такой завёлся? За границей – там чего только не выкинут… Недаром там гитлеры завелись. Чёрный мавр убил одного человека, а этот тысячами уничтожает.

Сейчас, бросив взгляд на Екатерину Павловну, Газинур покачал головой.

– Нет, Галочка, Миннури вспоминается мне, когда я смотрю на полную луну. У нас и в песне поётся: «Если соскучился, посмотри на месяц – там встретишься взглядом с любимой».

– Ну, и бывает? Встречаешься?

– Иногда встречаюсь.

– Ох, сочиняешь! Почему ты сейчас улыбнулся? Ну-ка, говори, только чтоб без обмана.

– Вспомнился один рассказ деда Галяка… Может, послушаешь? Это тебе пригодится.

– А на что?

– Вот расскажу – узнаешь. Дед Галяк самый старый у нас в колхозе. Ему, верно, все сто будет. Любил он, сидя на пороге школы или на брёвнах, рассказывать сказки. А мы, мальчишки, накроемся, бывало, старыми отцовскими бешметами, примостимся вокруг на корточках и глядим ему в рот, не дышим – слушаем… Так вот, однажды он рассказал нам о крепко любивших друг друга юноше и девушке. В прежнее время у нас, у татар, молодёжь не могла встречаться открыто, а чтобы там переписываться, об этом и говорить не приходится – мало кто умел читать и писать. Но парни и девушки всё равно влюблялись друг в друга и в любви объяснялись. Ухитрялись как-то. Танчулпан и Карим тоже полюбили друг друга. Но родители не хотели выдавать Танчулпан за Карима, потому что он был очень беден, и продали свою дочь одному ишану[32]. И вот красивую, как утренняя звезда, Танчулпан увезли неведомо куда. А Карима в это время не было в деревне – его отправили в лашманы. Но он всё равно узнал об этом и, догнав ишана в дремучем лесу, спас Танчулпан.

– Как же он узнал? Он ведь был далеко? – спросила Галя.

– А вот как: оказывается, у любящих от сердца к сердцу тянутся невидимые нити. Если один из них начинает тосковать или скучать… – Газинур мельком посмотрел на Екатерину Павловну. Она, облокотившись на стол, слушала его. – Да, да! Если один из них тоскует, то протянутые от сердца к сердцу невидимые нити начинают петь, как струны скрипки, грустно-грустно и терзают, печалят душу другого, истощают его силы… Поэтому, Галочка, если хочешь, чтобы твой любимый был сильным и победил врага, никогда не грусти. Потому что твоя печаль дойдёт до него…

– Ой, Газинур, да ты прямо восточный мудрец! – воскликнула Галя.

– Ты сам придумал эту сказку? – взволнованно спросила Екатерина Павловна.

– Нет, Катя Павловна, я её слышал от деда Галяка.

Бушуева положила ему на плечо руку.

– Ты своей сказкой, Газинур, перевернул мне душу.

Сжав ладонями щёки, Екатерина Павловна отошла к столу. Газинур растерянно смотрел то на неё, то на притихших девушек.

– Уж простите, Катя Павловна, меня, дурня, если что не так сказал, – проговорил он смущённо.

Бушуева быстро обернулась к нему.

– Нет, Газинур… совсем не то… Ты ещё и сам не знаешь, какой ты хороший! Спасибо тебе за урок!

На другой день Газинур прямо-таки влетел в палатку Екатерины Павловны.

– Катя Павловна, вам письмо!.. От Володи!

Бушуева вскочила, в смятении опрокинула стул. Схватившись рукой за сердце, она вся потянулась вперёд.

– От Володи?! Давай скорей!

Газинур отдал ей сложенное треугольником письмо. Руки у Екатерины Павловны дрожали. Газинур, затаив дыхание, следил за выражением её лица. По мере того как она читала, лицо её всё больше светлело. Если бы Газинур мог посмотреть на себя со стороны, он увидел бы, что радость Екатерины Павловны тут же, как в зеркале, отражалась на его лице.

– Володя… жив… – произнесла, наконец, Бушуева. – Послал чуть не десяток писем, а я не получила ни одного. Беспокоится обо мне…

– Где он? – спросил Газинур.

– Как видно, на Масельском направлении…