Всё утро Газинур ходил под впечатлением событий вчерашнего дня. Перед глазами неотступно стоял бригадир МТС Исхак Забиров: с прижатой к груди гранатой он устремился навстречу танку, который несётся с бешеным, казалось бы, неудержимым напором. Рядом с Забировым вставал Николай. Ещё вчера шофёр Николай был для него просто хорошим русским парнем, с которым они бок о бок, в одной кабине поехали выполнять очередное задание Кати Павловны. Скажи кто-нибудь тогда, что Николай способен на геройский поступок, Газинур не очень бы и поверил. А вчера он сам видел, как Николай, несмотря на нестерпимую боль и забинтованные глаза, вслепую довёл машину до госпиталя, – ведь это десять километров по размытой, ухабистой дороге.
Откуда у этих обыкновенных, простых людей столько выдержки, настойчивости, мужества?
А что бы делал на их месте Газинур? Хватило бы у него самоотверженности, находчивости на подобный подвиг? Нет, наверное. Ведь когда Николая ранило, Газинур, здоровый, зрячий, и то растерялся. Значит, не хватает ему настоящей закалки. «Что ж, будем закаляться! Крылья у орла крепнут в полёте, а ты, Газинур, ещё только начинаешь летать».
Но сегодня денёк выпал такой, что Газинуру не только сосредоточиться на своих мыслях, но и в столовую сбегать было некогда.
После двухнедельных кровопролитных боёв финские и немецко-фашистские войска прорвали фронт. Едва весть об этом дошла до госпиталя, появились вражеские самолёты. Сбросив на госпиталь несколько бомб, они повернули к железнодорожной станции.
А через час из штаба армии был получен приказ о срочной передислокации. Начальник госпиталя тут же собрал всех врачей и командиров. К переезду приступили незамедлительно. В первую очередь надо было перевезти раненых. Их отправляли на станцию в санитарных автобусах, на грузовиках, на подводах. Легко раненные шли пешком в сопровождении сестёр. А с переднего края всё время прибывали новые партии раненых. Тех, кто нуждался в неотложной помощи хирурга, тут же клали на операционный стол.
В последние дни вражеская авиация непрерывно бомбила железнодорожную станцию и повредила в нескольких местах пути, вследствие чего в госпитале скопилось много раненых. К моменту получения приказа о передислокации путь был, правда, исправлен. Эшелон стоял наготове в нескольких километрах от станции.
Газинур помогал перетаскивать на носилках раненых. С только что прибывшей с переднего края машины его окликнул немолодой боец:
– Товарищ санитар, у вас есть врач Бушуева?
– Есть, – ответил Газинур.
– Ей привет от лейтенанта Бушуева. Он с последней группой остался прикрывать наш отход. Когда меня ранили, он ещё был жив. Сейчас – не знаю…
– Погодите, я позову Катю Павловну, – сказал Газинур.
Но начальник госпиталя тут же отправил машины на станцию.
– Быстрее оборачивайтесь! – приказал он шофёрам.
Едва машины тронулись, как за Газинуром прибежала Нина – его вызывала Бушуева.
Екатерина Павловна укладывала в ящики медикаменты. Галя помогала ей. Взглянув на Екатерину Павловну, Газинур понял, что на душе у неё очень тяжело.
Когда начальник госпиталя сообщил, что фронт прорван, в глазах у Екатерины Павловны потемнело. «Володи больше нет», – подумала она. Ещё в мирные дни, когда, случалось, разговор заходил о возможной войне, Владимир как-то весь сразу суровел. «Враг сможет пройти разве только через наши трупы», – говорил он, и Екатерина Павловна знала, что так оно и будет.
Чтобы не показывать своих слёз, Бушуева отвернулась. Не время сейчас отдаваться личному горю. Сейчас надо думать о том, как без промедления перевезти на станцию аптеку. Не оставить ни метра бинта, ни кусочка ваты, не говоря уже о лекарствах. Но как это сделать? До эшелона несколько километров. Конечно, не будь ранен Николай, специально прикреплённый к аптеке, всё было бы проще. А теперь ни шофёра, ни машины – она, оказывается, повреждена очень серьёзно.
– Газинур, – сказала Бушуева, поднявшись ему навстречу, – мы тоже должны перебираться. Но машины у нас нет, а имущества, сам видишь, как много. Начальник госпиталя обещал дать нам одну подводу. Ты быстренько разыщи её.
– Это можно, – сказал Газинур с виду беззаботно и даже весело, хотя отлично понимал, что одной подводой им не обойтись.
– Идите, Газинур. – И, повернувшись к девушкам, Екатерина Павловна добавила: – Укладывайте получше, чтобы не побилось в дороге.
Газинур почему-то медлил уходить. Екатерина Павловна, взяв из шкафа большую бутыль с лекарством, посмотрела на него через плечо.
– Что ещё, Газинур?
– Да вот, Катя Павловна… Володя передал вам привет.
– Володя?! – вскрикнула она и пошатнулась, едва не выронив из рук стеклянную бутыль. – Жив, значит? Где же он? Где человек, который передал?..
Волнуясь, Газинур повторил то, что слышал от раненого солдата, но, чтобы не тревожить Екатерину Павловну, умолчал о том, что Бушуев остался в арьергардной группе прикрывать наши отходящие части.
Подняв на Газинура полные благодарности глаза, Екатерина Павловна сказала:
– Спасибо тебе… – словно он сам принёс ей этот привет с переднего края.
Газинур стрелой вылетел из комнаты.
Девушки с привычной быстротой упаковывали медикаменты в ящики, в мешки. Когда Газинур вернулся, Екатерина Павловна заносила в книжечку количество получившихся мест.
– Есть! – воскликнул он. – И лошадь, и машины!
– Машины? – удивилась Бушуева.
– Не имей сто рублей, а имей сто друзей. У меня, Катя Павловна, ста рублей нет, зато сто друзей найдётся, – не отвечая прямо, балагурил Газинур.
И действительно, у него было немало приятелей среди госпитальных шофёров, они охотно отозвались на его просьбу. Газинур быстро рассовал по машинам аптечное имущество, мешки пристроил в изголовье, ящики – в ногах у раненых. Всё, что не удалось втиснуть в санитарные машины, Газинур перевёз на лошади. Аптека закончила погрузку даже раньше других отделов госпиталя.
Но Газинур на этом не успокоился. Он деятельно помогал переносить раненых в вагоны. В госпитале ещё оставались врач-хирург, сестра и несколько санитаров. Начальник послал за ними Газинура.
– Гафиатуллин! Одна нога здесь, другая там! – сказал он, беспокойно поглядывая в синее безоблачное небо.
Вскоре машина уже въезжала в ворота госпиталя. Почти в ту же минуту в воздухе послышался шум моторов. Пристроив машину в тени, шофёр и Газинур укрылись в щели.
Одна бомба разорвалась возле флигеля, где была операционная. Другая разнесла первый корпус. Остальные упали где-то в стороне.
Когда оглушённые, обсыпанные землёй Газинур и шофёр выбрались из щели, почти все здания госпиталя пылали.
Шофёр кинулся спасать машину, Газинур побежал к охваченному огнём флигелю. Вдруг оттуда с чёрного хода выскочил с непокрытой головой и окровавленным лицом санитар.
– Там врач и сестра остались! – крикнул он. – В операционной…
Проникнуть во флигель через заднюю дверь было уже невозможно. Кто-то, – Газинур не успел приметить, кто, – забрался туда через выбитое окно. И Газинур бросился к окну. Густой, едкий дым наполнял комнаты. У входа в операционную он увидел Газзана, тот с трудом шагал навстречу Газинуру, держа на руках тело врача.
– Там ещё сестра Тамара… с мальчиком! – крикнул он на ходу.
На полу в операционной, раскинув руки, лежала вся в крови сестра. На столе стонал мальчик лет двенадцати.
Газинур взял его на руки. Подоспевший санитар поднял сестру. Пламя пробилось и сюда, уже занялись газеты, которыми были оклеены стены и потолок.
Вырвавшись из огневого вихря, машина повернула на шоссе. Газинур взглянул на свои руки. Они были в крови, – видно, порезался, когда лез в окно.
Шофёр гнал машину во всю мочь. Все молчали. Каждый терзался мыслью: не ушёл ли эшелон?
Молнией пролетели мимо станции, эшелон стоял несколькими километрами дальше. Станционные постройки горели, часть их была превращена в развалины. На путях догорали вагоны, дымились остовы пакгаузов. Рельсы изогнулись, как проволока. Кругом зияли свежие воронки от бомб.
Миновали последний поворот, показался эшелон. Все облегчённо вздохнули. Оттуда к машине стремглав понеслись две девушки, ещё издали крича: «Тамара, Тамара!» Газинур посмотрел на неподвижное тело Тамары, лежавшее в машине, и, спрыгнув на ходу, побежал к начальнику госпиталя.
Вскоре тронулись. В пути вражеские самолёты дважды нагоняли и бомбили эшелон. Они подожгли хвостовой вагон, в котором находилось продовольствие. Пришлось его отцепить.
Екатерина Павловна при разрывах бомб держалась стойко. А бедняжки Нина с Галей извелись совсем – как только услышат гудящий звук самолёта, так и падают, обнявшись, лицом на мешки.
Газинур пытался развеселить их, поднять девушкам настроение. Любительницы посмеяться, попеть, поболтать, они сейчас ничего и слушать не хотели.
Когда же он принялся что-то напевать вполголоса, отдавшись воспоминаниям о детях, о Миннури, о колхозе, Галя даже прикрикнула на него:
– Перестань, Газинур! Не нагоняй тоски, и без того волосы дыбом встают…
В одном месте эшелон задержался: впереди разбомбили станцию, были повреждены пути. Метрах в двухстах от железнодорожной насыпи пылал посёлок. Пожара никто не тушил, – очевидно, посёлок обезлюдел.
Газинур выпрыгнул из вагона. За ним высыпали остальные санитары.
– Эх! И никто не гасит… – сказал с горечью Мисбах, кивнув в сторону горевших домов.
– Абы, – воскликнул вдруг Газинур, – никак горелым хлебом пахнет?
– Вон, видишь лавка горит, – показал Мисбах.
– Лавка?.. А вдруг разживёмся там чем-нибудь для раненых? Вагон-то с продовольствием отцепить пришлось.
– Не беспокойся, начальство лучше нас знает. Когда понадобится, прикажут, – вставил Газзан.
– Э-э, если ждать, пока прикажут… – И Газинур припустился к посёлку.
Мисбах крикнул что-то вдогонку, но Газинур уже не слышал его.
Газинур заглянул в магазин. Посередине, на полу, стоит большой нераспакованный ящик, на полках конфеты, шоколад, папиросы.
– Сколько добра брошено! – с болью вырвалось у Газинура.
Не долго думая, он снял с себя гимнастёрку и, перевязав верёвкой воротник, стал набивать её, как мешок, плитками шоколада.
– Что это ты несёшь, Газинур? – сердито спросила Екатерина Павловна.
– Теперь будем шоколадом угощать тяжелораненых. Там и печенье есть, и папиросы. Сейчас опять побегу.
Газинур кинул в вагон свою набитую шоколадом гимнастёрку и снова заторопился к магазину.
– Чего это он таскает? – поинтересовался у Екатерины Павловны проходивший вдоль эшелона комиссар.
– Шоколад. Тяжелораненым, говорит, раздадим, – сказала Бушуева.
– Шоколад? – переспросил комиссар, поглядел вслед Газинуру и, мигом сообразив, в чём дело, обратился к стоявшим у вагонов санитарам: – А вы что же смотрите? А ну-ка бегом!