Так они жили, мирно и счастливо. И если бы фашисты не начали войну, они жили бы так же и сегодня. Они понимали, что будущее колхоза – их будущее. А в светлые перспективы «Красногвардейца» Газинур и Миннури верили так же прочно, как в то, что завтра будет день и взойдёт солнце. Ведь это не от посторонних людей зависит, а от них самих, от того, как они будут работать. Ну а что касается работы, они оба умели отдаваться ей всей душой.

С начала зимы Газинур принялся усиленно готовиться к учёбе. Председатель Ханафи обещал послать его в Бугульму, на курсы механиков. Но зима 1939–1940 годов выдалась тревожная. Над родиной блеснула первая молния давно собиравшейся бури: начала войну Финляндия. Из «Красногвардейца» были призваны в армию Газинур, Мисбах и Газзан. Все трое выехали из деревни в один день и попали в одно отделение. Но воевать им не пришлось: с полпути, из Вологды, их вернули обратно. Испытав на собственной шкуре силу Красной Армии, белофинны очень скоро запросили мира.

Вернувшись в колхоз, Мисбах с Газзаном сразу же сменили солдатское обмундирование на свою деревенскую одежду, которая казалась им привычнее и даже как будто теплее. Один Газинур не пожелал расстаться с солдатской шинелью. А когда дни стали теплее, сменил её на гимнастёрку, но шлема со звездой не снял. Он даже сфотографировался в таком виде.

– Погляди-ка, мать, на солдата Газинура! – гордо сказал он, протянув Миннури небольшую фотографию.

Взяв в руки карточку, Миннури долго всматривалась в неё. Газинур снялся стоя. Правой рукой он держится за край стола, пальцы левой слегка согнуты. На голове будёновка. Ремень гимнастёрки чуть перекошен. Даже хворостину, которой погонял лошадь, забыл вынуть из-за пояса. Но Миннури и не заметила этого – она смотрела на его лицо. Чёрные глаза устремлены вдаль, – кажется, они видят там что-то очень увлекательное, чего не видят другие. Изогнутые брови немного приподняты, как бы от изумления. Чуть толстоватые губы слегка раскрыты. Какая хорошая у него улыбка, так и хочется улыбнуться в ответ…

– Вылитый! – поражается Миннури.

– Ни дать ни взять я сам, – смеётся Газинур.

– Ничего бы с тобой не случилось, – уже задиристо говорит Миннури, – если бы рот-то немного прикрыл. Видно, испугался, что выйдешь не похож на самого себя. А чего за хворостину-то ухватился? И потом, чем это ты так набил карманы? Надо было сказать, что фотографироваться будешь, я бы хоть гимнастёрку погладила.

Недолговременное пребывание в армии наложило свой отпечаток и на характер Газинура. Правда, он по-прежнему был не прочь подурить, посмеяться, затянуть песню. Но в то же время в нём исчезла юношеская беспечность. Она сменилась большой, тревожной ответственностью отца.

В сердце его, казалось, начала работать невидимая пружина, которая собирала все его душевные силы в один узел. С глаз будто упала розовая пелена, окружающий мир, жизнь, люди, их взаимоотношения и поступки теперь уже не казались ему такими простыми. Он видел их сложность, видел постоянную борьбу между старым и новым, и в этой борьбе ясно замечал такую красоту, о которой раньше и представления не имел. Конечно, Газинур никогда не был бесплатным седоком в телеге жизни, но когда он впрягся в неё по-настоящему, то почувствовал в себе небывалую силу. Будто он стремительно, как на крыльях, приближается к чему-то необычайно хорошему. Это знакомое ещё с детства, но тогда неясное, неопределённое чувство стало теперь более глубоким и конкретным. Оно неразрывно связывалось у Газинура с судьбой родины, с колхозом, с семьёй, ставшими для него ещё дороже, ещё ближе.

После финских событий он стал более трезво смотреть на опасность возможной войны. Но, с другой стороны, он рассуждал и так: враги ещё раз испробовали на себе силу Красной Армии, – рискнут ли они после этого так легко играть с огнём? С воссоединением Бессарабии и принятием в состав Советского Союза Литвы, Латвии, Эстонии Газинуру стало казаться, что опасность войны отодвинулась. И потому в день, когда над советской землёй снова загремела война, все его мысли были заняты мирными делами.

С вечера, раздавая в правлении наряды, бригадир Габдулла сказал Мисбаху и Газинуру:

– Вы завтра отправитесь к Сердцу – двоить пары.

Так называли в «Красногвардейце» лесную поляну, своими очертаниями напоминавшую сердце, – колхоз решил отвести её под опытный участок для нового сорта озимой пшеницы.

Братья отправились туда чуть свет. К тому времени, когда солнце поднялось на высоту оглобли, они уже вспахали довольно большой клин.

Впереди идёт Газинур. Одной рукой он нажимает на лоснящуюся от долгого употребления рукоятку двухлемешного плуга, другой держит вожжи, изредка похлёстывая ими лошадей – гнедого, с большими копытами Чабата и рыжую Малину. Сытые крупные лошади легко тянут плуг, глубоко врезающийся в рыхлую, чёрную, как вороново крыло, землю. Газинур то легонько присвистнет, то словом подбодрит лошадей, то запоёт громко, на всё поле. Шлем у него сдвинут на затылок, ворот успевшей уже выцвести на солнце гимнастёрки расстёгнут. По загорелому лицу струятся капельки пота. Должно быть, он смахивал их измазанной в земле рукой – на правой щеке остались следы пальцев.

Мисбах заметно отстал. А не спешит хозяин – и кони шагают с ленцой. Мисбах не подбадривает их криком, разве изредка ударит кнутом по тучным крупам. Тогда кони двигаются поживее, но скоро снова переходят на прежний неторопливый шаг.

Мисбах работает молча. И петь не любит. Лишь иногда мычит себе под нос, думая какие-то свои медлительные, тягучие думы.

И за плугом он идёт, словно тень. Однако нельзя сказать, что он лентяй. Работает он не меньше других и ничего не делает кое-как, но в то же время не старается никого и обогнать. Он всегда придерживался «золотой середины». Газинур, у которого работа кипела в руках, иногда полушутя, полусерьёзно говорил старшему брату:

– Хочешь, дам тебе взаймы огоньку, абы?

Любя Газинура и понимая, что в нём говорит нетерпение порывистой натуры, Мисбах не обижался на брата.

Дойдя до опушки, Газинур остановил лошадей и принялся очищать лопаточкой землю с лемехов. Он верен себе – даже такую пустяковую работу делает увлечённо. Маленькая деревянная лопаточка живо ходит в руках, а налипшая на лемехи земля далеко разлетается во все стороны.

Газинур распрямил спину и обернулся к Мисбаху. Тот прошёл ещё только полборозды.

– Чего ползёшь черепахой, абы? Возьму тебя на буксир! – вдруг вспомнил он это часто слышанное на лесозаготовках слово.

Проверив, не натёрло ли коням под хомутами, ласково потрепал их и с восклицанием: «Нуте-ка, милые!» – не дожидаясь Мисбаха, двинулся дальше. И снова понеслась по поляне его бодрая песня:

Газинур был скромный человек. Ему и в голову не приходило, что он обладает красивым голосом. Но в эту минуту ему казалось, что всё вокруг поёт вместе с ним его песнь расцветающей жизни: и взрытая острыми лемехами чёрная, лоснящаяся земля, и окруживший поляну со всех сторон зелёный лес, и птицы, и бирюзовое небо, и солнце…

На дороге показалась женщина. Она была вся в белом: белое платье, белый платок на голове и даже узелок, который она держит, завёрнут в белую с красными клетками салфетку. За руку она вела маленькую девочку. Это Миннури несла ушедшим спозаранку Газинуру и Мисбаху завтрак.

Братья остановили коней, не распрягая, задали им овса и, расположившись в тени раскидистого дерева, с аппетитом принялись за горячую картошку с катыком[28]. После завтрака, пока лошади доедали овёс, Газинур, усадив дочку на плечи, ушёл с ней в лес.

Самига, которой шёл уже третий год, чувствовала себя наверху блаженства. Подражая отцу, она во весь свой голосок, проглатывая слоги, запела детскую песенку, которой её научил отец.

Лесной воздух был ясен, прохладен, душист. Трава в этом году буйная. Когда Самига ныряет в неё, Газинуру виден лишь розовый бантик на её голове.

– Папочка, смотри, какой я нашла красивый цветок! – кричит Самига и, подпрыгивая и хлопая в ладоши, пляшет перед цветком. Но тут она замечает бабочку, севшую рядом, и лепечет, захлёбываясь от восторга: – Папочка, папочка, ко мне бабочка пришла! Смотри, бабочка ко мне пришла!

Газинур сплёл венок, надел его на головку дочери и любуется ею. Но в это время его позвал Мисбах.

Они снова пашут. Миннури с Самигой уже скрылись за деревьями, а перед глазами шагающего за плугом Газинура неотступно стоит его маленькая дочка. В венке её личико ещё круглее, ещё румянее. Кем будет его Самига, когда вырастет, – врачом, агрономом, зоотехником?.. Э, кем-нибудь да будет! Для неё все пути открыты, только учись. А Мударриса (теперь у него был ещё и сын) он хотел бы видеть инженером-электриком. Ведь должен же быть в колхозе свой инженер…

Поляна ещё не перепахана, а солнце уже высоко, начинает сильно припекать. Лошади покрылись потом. Они беспрестанно бьют хвостом, отгоняя облепивших слепней. Газинур смазал бока и крупы лошадей раствором карболки, но толку было мало.

– Давай поворачивать к дому, Газинур. Заели совсем лошадей… Какая уж это работа! – ворчал Мисбах.

Взвалив плуги на телеги, они отправились в обратный путь. Почуяв дом, лошади, будто и не устали, бодро перебирали ногами. Проехали кладбище. Оттуда колхоз – как на ладони. В деревне творилось что-то необычное. У правления собрался народ. Вон ещё бегут женщины. А по самой середине улицы в камзоле поверх длинной, почти до колен, белой рубахи шагает дед Галяк…

Газинур, который до того безмятежно напевал, свесив ноги с телеги, подался вперёд и, приложив ладонь ко лбу, сказал:

– Не случилось ли какой беды, абы? Весь колхоз поднялся на ноги…

Не зная, что и предположить, братья быстрее погнали лошадей. На конном дворе их встретил взволнованный Сабир-бабай.

– Что случилось? Почему народ валом валит, Сабир-бабай? – спросили в один голос братья.

– Разве вы не слышали ещё, дети? Война!.. Гитлер проклятый войну начал против нас… Объявили по радио… Все на митинг собираются…

Газинур стоял неподвижно, растерянно оглядываясь. Только что вышедшие из ремонта жнейки, телеги, плуги, нераспряжённые кони, ровный, утоптанный лошадиными копытами двор – всё вокруг говорило о мирном труде. Зачем же война? Кому она нужна? Кто посмел начать её?..

Газинур бегом бросился к правлению. Там, стоя на возвышении, Ханафи-абы что-то возбуждённо говорил колхозникам.

Спрыгнув с телеги, Мисбах хотел распрягать лошадей.

– Мисбахетдин, сынок, – подошёл к нему старый конюх, – ступай и ты тоже к народу… я сам распрягу лошадей, – необычно мягким голосом проговорил он.

Сказать сразу о том, что Мисбаху, Газинуру и Газзану уже пришли из военкомата повестки, у старика не повернулся язык.