На полях «Красногвардейца» шёл весенний сев. Председатель Ханафи бросил на поля лучших пахарей и сеяльщиков, лучших коней колхоза. Сегодня работали на пашнях «Урта Кулка». С раннего утра звучали здесь покрики пахарей. Ханафи можно было разыскать только здесь. На тарантасе, запряжённом неизменным Чаптаром, председатель носился от одной бригады пахарей к другой, оттуда к сеяльщикам и обратно – и всё прямиком, полями; Чаптар неразборчив в дороге, он привык к такой езде.

Въехав на взгорье, Ханафи наблюдает, как идёт сев у соседей. Вон они, пашни «Зари», «Прогресса» и «Тигез басу». Там работают тракторы. Да, хорошая вещь трактор! Только вчера отгремели они на полях «Красногвардейца», а ночью уже перебрались к соседям.

– Ну, теперь до уборочной, председатель. Сев ты круто взял, – сказал бригадир трактористов Исхак Забиров, прощаясь.

– Хвосты ещё остались, – усмехнулся Ханафи. – Твои тракторы не везде ведь могут лазить.

Высоко в синем небе заливается жаворонок. Ханафи поднял голову, прислушиваясь. Вывел его из задумчивости внезапно заржавший Чаптар. Председатель по-хозяйски огляделся вокруг. Заметив у лесной опушки сеялки, Ханафи повернул коня в ту сторону. На задке передней сеялки стоял Газинур и, разравнивая отборное зерно, с улыбкой наблюдал, как оно течёт в стальные сошники.

Улыбка эта была его сердечным напутствием золотым зёрнам пшеницы, которые он провожал в жирную, тёплую почву, его пожеланием благополучно прорасти и колыхаться зелёным волнующимся морем всходов. Пусть сейчас за ним чернеет лишь влажная перепаханная земля – ему уже кажется, что он слышит, как шелестят на ветру колосья.

– Здравствуйте, парни! Здравствуйте, девушки! Как идут дела? – Ханафи сошёл с тарантаса и, заложив руки за спину, пошёл следом за сеяльщиками.

– Идут что надо! – дружно ответила молодёжь.

– А у тебя, Газинур?

– Прекрасно, Ханафи-абы! Семена уж очень хороши. Чистые, крупные. Замечательная кондиция!

Ханафи улыбнулся неточному выражению Газинура. Лукаво покручивая ус, он произнёс:

– А что подаришь за радостную весть? Ну-ка, развязывай кисет!

У Газинура глаза полезли на лоб. Он ночевал в поле и не знал, что вчера Миннури отвезли в Бугульму в родильный дом.

– Раненько утром позвонили… Разрешилась благополучно… Что, иль не рад? – продолжал Ханафи, подсмеиваясь над онемевшим Газинуром. – Дочка у тебя!..

– Дочка?! – выкрикнул сдавленным голосом Газинур. – А мать как? Мать-то здорова, Ханафи-абы?

Ребёнка ждали немного позже, поэтому Газинур и волновался: «Что случилось? Не подняла ли Миннури что тяжёлое?»

– Да успокойся ты, – сказал Ханафи, – и Миннури, и ребёнок здоровы.

Ханафи направился ко второй сеялке, а Газинур дрожащим от счастья голосом крикнул подвозившей семена девушке:

– Насима, дочь у меня… дочка!

Через шесть дней Гафиатулла-бабай со старшей снохой Майсарой привезли Миннури домой. Полевые работы ещё не кончились, и Газинур не смог сам съездить за ней. В тот день он работал на дальнем поле и вернулся домой, когда уже стемнело.

– Где моя дочь? – бросился Газинур к подвешенной, должно быть, отцом люльке.

Но Миннури преградила ему дорогу.

– Куда ты с холоду? Простудишь ребёнка. Разденься сначала.

Газинур схватил в объятия Миннури, торопливо разделся и снова устремился к колыбели. Но Миннури опять не подпустила его к ребёнку.

– Нет, нет, теперь вымой руки, отогрей их у печки…

Миннури не отходила от колыбели. Подурневшая и расплывшаяся за последние месяцы беременности, она после родов опять похорошела и казалась совсем девушкой. Послушно исполняя всё, чего требовала жена, Газинур не отводил от неё любящего взгляда.

Отогрев руки, он подошёл к колыбели и молча обнял жену за плечи. Как свежая струя аромата с цветущих лугов, поднялось из глубины его сердца новое чувство безграничного уважения и любви к Миннури-матери, и он с благоговейным трепетом произнёс:

– Мать!

Миннури замерла, прислушиваясь к учащённому биению сердца мужа, и ещё крепче, ещё доверчивее прижалась к нему, растроганная и даже чуть-чуть смущённая. Потом, ласково смеясь, подняла голову.

– Вот как у нас, Газинур. Целая вечность, как пришёл – не поцеловал, о здоровье не спросил, сразу – «мать»!

– Да показывай скорей дочку-то! – взмолился Газинур.

– Всё твердишь – дочка да дочка, а сам даже люльки не приготовил, – не унималась Миннури.

Растерявшийся Газинур ответил с простодушным удивлением:

– Поди ж ты! И на ум ведь не пришло…

– Ах ты, несчастье моё! – пожурила его Миннури и осторожно приоткрыла личико ребёнка.

Ребёнок лежал с закрытыми глазами и тихонько посапывал.

– Как птенчик! Малюсенькая какая!.. – прошептал Газинур и легонько коснулся губами тёплого лобика дочери.

Потревоженный ребёнок беспокойно задвигал головкой.

– Не любит, когда целуют, сердится, – произнесла Миннури со счастливой улыбкой.

– На меня похожа, – пристально вглядываясь, сказал Газинур. – Ах ты, голубка моя сизокрылая!

– Ну, ну, довольно, а то, пожалуй, всех любимых птиц переберёшь, – прикрывая ребёнку личико, пошутила Миннури.

– А как же мы назовём её? – спохватился Газинур.

– Как тебе нравится, – отвечала Миннури. – Твоя дочь.

Дочку назвали Самигой.

Теперь уж, возвращаясь после работы домой, Газинур не садился за стол без того, чтобы не потормошить дочку. А в свободные дни неустанно часами возился с ней, забавляя припевками, которых знал бессчётное множество:

В одну из таких минут к ним зашёл Гали-абзы, приехавший из района в колхоз на сабантуй. Газинур и Миннури, как дети, обрадовались ему. Накрывая на стол, Миннури без умолку расспрашивала дядю о здоровье, о делах, о городских новостях.

Гали-абзы вынул из кармана портсигар, но, взглянув на люльку, спохватился и сунул его обратно.

– И забыл совсем, что теперь у вас малыш в комнате, – сказал он. – А ну, показывайте вашу геройскую девицу. Как зовут-то её? Самига?

Слегка покрасневшая Миннури взяла из колыбели ребёнка и поднесла к Гали-абзы. Едва касаясь пальцем подбородка ребёнка, Гали-абзы зачмокал губами. Девочка раскрыла ротик, казалось, заулыбавшись, но вдруг заплакала.

– Ай-яй-яй, геройская девица, – неумело успокаивал ребёнка Гали-абзы, – разве можно сердиться на гостя?

– Дайте-ка мне сюда мою Самигу, – сказал Газинур и, взяв дочку на руки, стал подбрасывать её.

Ребёнок сразу же перестал плакать.

– Подумайте!.. И всегда так. Словно какое-то блаженство – к отцу на руки попасть! – сказала с лёгким оттенком ревности Миннури. – Сразу видно, что папенькина дочка…

– Вы мне расскажите, как живёте-то? – расспрашивал Гали-абзы за чаем.

Молодые переглянулись и оба разом рассмеялись.

– Живём – воркуем… словно голуби.

– Ханафи говорил мне, работаете вы оба хорошо, стараетесь. За это хвалю… – Гали-абзы помолчал некоторое время, протянул Миннури свой стакан, чтобы она добавила горячего чая, сделал несколько глотков и продолжал: – Я для вас свой человек, имею право сказать прямо, что думаю. Вижу, что Миннури сделала всё, что было в её силах, – в домике чистенько, уютно, цветы, полотенца и всё прочее… А вот часов не вижу. И книг на полке маловато. И двор открыт всем четырём ветрам…

– Газинур всё… – начала было Миннури. – Не лежит у него душа к домашнему хозяйству…

– Постой-ка, мать, – прервал её негромко Газинур. – Хороший ли, плохой ли, но купили вот дом, корову купили. Всё за один год. А в нынешнем, если снимем урожай по-прошлогоднему, по шесть-семь килограммов на трудодень получим, – и мебель купим. Видел я в Бугульме, в магазине, кровати с шарами, как у Гарафи-абзы… – Он задумался на мгновение и закончил неожиданно: – Но раньше я бы радиоприёмник купил и барометр.

Миннури от изумления даже руками всплеснула. Гали-абзы улыбнулся. Строгость в голосе исчезла, и он уже совершенно иным тоном закончил:

– Ты меня не так поняла, Миннури. Я не говорю, чтобы вы, словно хомяки, тащили всё только в свой дом. Газинур правильно смотрит: обильно в колхозе – значит, богато и в доме колхозника. Пора уже и в деревне жить по-культурному. У вас для этого есть все возможности. Поняли, к чему я клоню?..

Газинур понимающе улыбнулся. Разговор перешёл на колхозные дела, на строительство. И тут уж, конечно, не могли не размечтаться о колхозной электростанции. Слово за слово, вспомнили о Гюлляр. Газинур спросил, не видал ли её Гали-абзы во время своей последней поездки в Казань, ведь она работает сейчас по электрификации сельского хозяйства.

Услышав имя Гюлляр, Миннури надулась. Она до сих пор не могла забыть, с каким восхищением смотрел Газинур на Гюлляр, когда та делала свой доклад, как потом они о чём-то шептались, как плясали, вызывая друг друга.

– Уж если заходит разговор о Гюлляр, себя не помнит от радости, – сказала она раздражённым тоном. – Будто у Гали-абзы есть время искать её в Казани!

– Ты разве и ревновать умеешь, Миннури? – спросил Гали-абзы.

– Ревнивая – спасения нет… – поторопился ответить Газинур шутливо за жену.

– С чего это ревновать-то тебя? – кольнула Миннури.

В дверь постучались. Вошёл Хашим. Увидев гостя, он несколько растерялся.

– Проходи, проходи к столу, чаю налью, – пригласила Миннури.

– Спасибо, некогда. Я по срочному делу…

– Ко мне? – спросил Газинур, вставая.

– Нет… к Миннури… – немного замялся Хашим. – Наш кружок хочет показать ради праздника пьесу «Галиябану», а Насима вдруг заболела, и некому играть Галиябану. Не знаем, что и делать… спектакль срывается… Товарищи послали меня к Миннури. Она ведь девушкой всегда исполняла эту роль.

– Девушкой… а теперь у меня грудной ребёнок. С кем я его оставлю? Он ведь каждую минуту может проснуться.

– Мы и об этом подумали. Позовём бабушку Гульджихан.

– Ой, что ты, Хашим! Да разве я доверю ребёнка бабушке Гульджихан? Она и за своими-то не умела смотреть. Нет, наша Самига такая плакса. Кроме отца, никого знать не хочет.

Нескрываемое огорчение выразилось на лице Хашима. Собравшийся было уходить Гали-абзы, поглядывая на молодёжь, тихонько посмеивался: «Интересно, что придумают эти чудаки?»

– А почему бы Альфие не сыграть? – сказала Миннури.

– Она и без того играет старуху, – Хашим растерянно-просительно взглянул на Миннури. – Неужели же Самига, кроме отца, никого не хочет знать?

– То-то и оно… Папенькина дочка…

– Эх, Хашим, друг, ростом ты короток, а умом и того короче. Думаете липовым клином меня забить? Да липа дерево мягкое. Это что же получается? Отправь жену в клуб играть на сцене, а сам сиди дома за няньку… Хороши же твои дела, Газинур, лучше не придумаешь! – Газинур так протянул последние слова, что все, кто был в комнате, покатились со смеху.

Ребёнок проснулся и громко заплакал.

– Похоже, и вправду плохо твоё дело, Газинур, – усмехнулся Гали-абзы. – А скоро вы начинаете спектакль? – повернулся он к Хашиму.

– Да уж полон клуб народу…

– А кто играет Халила[26]? – поинтересовался вдруг Газинур.

– Салим.

– А-а-а! – заметался Газинур по комнате. – Ну, нет… Если бы ещё кто другой, может, и остался бы за няньку, а раз Салим – не согласен! Пусть свет провалится – не согласен!

Почему противился Газинур, было понятно всем троим. Салим, ухаживавший за Миннури, когда она была ещё в девушках, до сих пор не был женат, и верно или нет, но болтали, будто он кому-то сказал однажды: «Не досталась мне Миннури – другой не возьму».

Гали-абзы надел кепку.

– Ну, так будьте здоровы. Завтра Галима-апа ждёт вас к нам. А ты, Хашим, не вешай головы. Если женщинам «Красногвардейца» не стыдно будет, что ж, я сам сыграю роль Галиябану. В молодости игрывал, и не раз[27].

С этими словами Гали-абзы вышел. С минуту в комнате царило молчание.

– Что же будем делать? – вздохнул Хашим.

Миннури молча принялась одеваться.

– Ты куда? – спросил Газинур удивлённо.

– В клуб, – холодно отрезала Миннури.

– А ребёнок?

– Ты иди, Хашим, мы сейчас подойдём, – вместо ответа сказала Миннури.

Обрадованный Хашим мигом скрылся за дверью. Миннури подошла к Газинуру, погладила его по волосам.

– Ты тоже, оказывается, ревнивый, Газинур, – сказала она нежно. – Но нужно же войти в положение товарищей. Ревность – это пережиток старого. Что случится от того, что я сыграю в спектакле? Я же всё равно, кроме тебя, никого не люблю. И никогда не полюблю!

Газинур поднял голову.

– А сама разве не ревнивая? Какие только что стрелы метала в меня из-за Гюлляр! А я с Гюлляр в спектаклях не играл. Интересно, как бы ты повела себя тогда?

– Сидела бы да смотрела, кто из вас лучше играет.

– Ой ли? А может, в волосы бы ей вцепилась?

Миннури сдвинула брови.

– Думаешь, я настолько глупа? Ну, одевайся, пошли. А то как бы Гали-абзы не опередил нас.

– Эх, пропади моя головушка! – решился, наконец, Газинур. – А Гали-абзы здорово поддел нас. Постелил мягко, да на жёсткое посадил.

– Так нам и надо! – отвечала Миннури.

…Давно уже поднят занавес, уже идёт спектакль. Гали-абзы, не раз видевший этот спектакль в исполнении профессиональных артистов, а в молодые годы и сам выступавший в нём на сельской сцене, не столько следит за игрой, сколько ищет глазами Газинура. А-а, вот он где!.. Около двери. На руках завёрнутая в одеяло дочка. Газинур легонько покачивает её, чтобы не плакала. Большие чёрные глаза его мечут искры.

– Молодец! – одобрительно шепчет Гали-абзы и, успокоенный, поворачивается лицом к сцене.

Не очень искусно расписанные декорации изображают деревенскую улицу. По ней, заметно скованные в движениях, ходят парни и распевают песню. Галиябану – Миннури – стоит у окна и смотрит им вслед…