Дом у старого Гафиатуллы был небольшой, и Газинур вскоре после женитьбы, с согласия родителей, отделился от них. Соседний дом справа пустовал – хозяева его уехали. Этот дом они и купили.

– Наши каменные палаты! – пошутил Газинур, открывая дверь низенького с подслеповатыми оконцами домишки, обмазанного снаружи и изнутри глиной. – Со счастливой ноги, товарищ Газинур! – с подчёркнутой серьёзностью сказал он самому себе, переступая порог своего нового жилища, и положил на непокрытый стол каравай хлеба, с которым, по старому обычаю, проводил его отец. Он проделал всё это с беспечной, почти мальчишеской радостью.

Миннури, войдя в затхлый, запущенный домишко, растерялась. Лицо её померкло – так поразил её жалкий вид её будущего жилища после хотя небольшого, но обжитого дома свёкра и особенно после светлого, опрятного, по-деревенски богатого дома Гали-абзы.

Газинур тотчас заметил, как опечалилась его подруга.

– Никак ты уже и загрустила у меня, Миннури-джаным? – Он нежно обнял жену за плечи. – Эх, моя дикая розочка, пусть тебя не смущают наши маленькие окна – они смотрят в большой мир. Дед Галяк говорит: «Не гнездо красит сокола, а сокол гнездо». Годика через два, если дела в колхозе пойдут хорошо, мы с тобой такой дом-пятистенку поставим – загляденье… С большущими окнами!

Чёрные глаза Миннури постепенно снова засветились улыбкой. Лишь в самой глубине их, словно далеко ушедшая тучка миновавшей грозы, ещё оставалась лёгкая тень раздумья.

– Ах ты, мой смелый сокол! – сказала она с ласковой иронией и тут же засучила рукава. – Беги за водой. Попроси у кладовщика немного мелу. Пока не побелю, не отмою всё дочиста, в дом не пущу.

– Слушаюсь, розочка моя, бегу! – и, гремя вёдрами, Газинур помчался к колодцу.

С улицы донеслось до Миннури, как он крикнул кому-то:

– Приходите к нам на новоселье!

Миннури невольно улыбнулась такому преждевременному гостеприимству. Ей больше всего и нравилась в нём эта мальчишеская подвижность, эта живость и лёгкость характера, умение жить не унывая, как бы трудно ни складывались обстоятельства.

Миннури росла сиротой, у неё не было родного дома. Но даже птица свивает себе гнездо. Миннури никогда не мечтала попасть на готовенькое, она знала, что придётся создавать и дом, и всё в доме собственным трудом. Иногда ей становилось от этого чуточку грустно, но грусть эта рассеивалась так же быстро, как утренний туман. Она ведь тоже не любила отступать перед трудностями, да и работы не боялась. Где бы она ни была, что бы ни делала, с губ её, как и у Газинура, не сходила песня.

Когда Газинур вернулся с двумя вёдрами воды, Миннури, босая, в стареньком тёмном платье, повязав голову ситцевым платком, снимала паутину в углах.

– Кого это ты приглашал на новоселье? – спросила она. – Надо же сначала дом привести в порядок, чтобы можно было войти человеку…

Летний день длинный, но пока дом побелили изнутри и снаружи, пока мыли окна и полы, незаметно и вечер наступил. В эту ночь Газинур и Миннури спали в сенях.

На другой день Газинур чуть свет ушёл к лошадям и вернулся лишь к полудню.

– Сними фартук, вытри ноги, вымой руки, тогда входи. Вода и мыло во дворе, полотенце там же, – выглянув в окно, командовала с улыбкой Миннури.

В точности исполнив всё, как было велено, Газинур переступил наконец порог своего нового дома и, ошеломлённый, застыл в дверях.

Чисто выбеленные стены были украшены полотенцами с красными ткаными концами. Напротив двери вместо ковра висела белая вышитая скатерть. Отмытый пол блестел, словно янтарный, постель опрятно застлана, подушки взбиты. На стене зеркало с наброшенным на него тканым полотенцем. На подоконнике бальзамин в цвету, фуксии, за ними колышутся белые марлевые занавески. На расписанном яркими цветами подносе шумит самовар.

Миннури, подбоченившись, стояла у печки, весьма довольная результатами своих трудов.

– Постой, постой, я не ошибся часом? Это что, дом шадривого Газинура? – посмеивался он.

– Ну, ну, не делай сладкие глаза, словно кошка, нализавшаяся масла.

– Говорят же, что у ловкой хозяйки и на снегу котёл вскипит. Верно, оказывается! – и, подойдя к Миннури, Газинур крепко расцеловал её.

Настала зима. Ребятишки целыми днями катались на санках, на лыжах. А взрослые с утра до вечера трудились на полях, задерживая снег. Газинур с молодой женой тоже ходил на поля. Газинур работает без рукавиц, они торчат у него за поясом. Он в телогрейке и стёганых штанах, в валенках, шапка лихо сдвинута набекрень.

– Эй, Гарафи-абзы, отстаёте! – кричит он в одну сторону. – Девчата, придётся брать вас на буксир! – тут же поворачивается он в другую. – Гюльназира, душенька, ты ведь не перину готовишь своему жениху, живее пошевеливайся! – подзадоривает он чуть отстающую девушку.

Вот он оторвался на минуту от работы и, опёршись на черенок лопаты, всматривается в даль. По полю вихрится позёмка, будто развевается грива невидимого белого скакуна. Газинур запевает песню, а взгляд его ищет среди женщин Миннури.

Миннури беременна. Её никто не посылает на полевые работы, но она не хочет отставать от других. Бригадир Габдулла даже сердится на неё:

– Из-за тебя мне от людей проходу нет, Миннури. Особенно женщины, рта не дают раскрыть… «Неужели, говорят, людей в колхозе не стало, что ты посылаешь беременную женщину в поле?» Сколько я тебя просил: «Оставайся на ферме…» Нет, своевольничаешь. Куда Газинур, туда и ты. Боишься, что его украдут, что ли?!

Газинур долго сдерживает себя, но в конце концов всё же подходит к Миннури, берёт из её рук лопату и тихо, чтобы никто не услышал, говорит:

– Ты бы немного поостереглась, Миннури. Тебе ведь нельзя поднимать тяжести.

– А я и не поднимаю… Снег разве тяжёлый? – улыбается Миннури обветренными губами.

Вернувшись домой, пообедав и отдохнув немного, они идут в клуб. Газинур углубляется в газеты. Оторвавшись от заинтересовавшей его статьи, он вскидывает глаза на Миннури – она читает вслух газету собравшимся. На короткое мгновение, когда Миннури после точки переводит дыхание, взгляды их встречаются. Они понимают друг друга без слов. Через несколько месяцев у них должен родиться ребёнок. Первый ребёнок! У какого отца, у какой матери не дрогнет при этой мысли сердце от светлой радости и вместе с тем от тайного беспокойства! За рубежом фашисты стремятся развязать войну. Залита кровью Испания. Бесится Гитлер, бряцают оружием японские самураи, финские правители тоже закопошились. Неужели они осмелятся напасть на СССР? Оторвут от мирного труда, вынудят взять в руки оружие… Газинур вспоминал беседы Павла Ивановича и глубоко задумывался. Да, Павел Иванович верно говорил: вторая мировая война уже началась. Ну и как не вспыхнуть палящей ненависти против тех, кто забрасывает бомбами детские колыбели!

Вечерами, когда Газинур и Миннури не идут в клуб, они читают друг другу вслух книги. Читает большей частью Миннури, Газинур слушает. Обычно непоседливый, он весь превращается в слух, сидит недвижимо, подперев рукой подбородок и уставив огромные глаза в одну точку. Иногда перед ним встаёт Катя в её заячьей шапке. Вспоминается, как она, прислонившись спиной к натопленной печке, читала им вслух прекрасные книги, вроде той, где говорилось о Павле Корчагине, матросе Жухрае, – и на сердце у него теплеет.

Однажды Миннури читала Газинуру «Галиябану»[24], читала почти наизусть – она сама не раз выступала в кружке самодеятельности в роли Галиябану.

Газинур тоже хорошо знал эту пьесу, а песня, которую пела в ней Галиябану, была его любимой песней. Но каждый раз, когда ему приходилось перечитывать или смотреть пьесу, она снова и снова захватывала его.

Так и на этот раз. Молчавший сначала Газинур вскоре не выдержал и прервал жену восклицанием:

– Ну и негодяй этот Исмагил! Попадись он в мои руки, оторвал бы, кажется, его поганую голову, сунул ему же под мышку, да и пустил бы так по свету…

– Слушай ты спокойно, не петушись, – одёрнула его Миннури. Она не любила, когда её прерывали.

Подперев рукой подбородок и опять уставившись в одну точку, Газинур послушно умолкает. Но проходит несколько минут, и он снова не удерживается, чтобы не вставить словечко:

– А живи Галиябану в колхозе, из неё настоящий бы человек вышел, верно, Миннури?..

– Верно, – передразнивает Миннури и продолжает читать.

– И Бадри-абзы не погубил бы собственную дочь, позарившись на деньги. Тёмной, тяжёлой была их жизнь.

– Да будешь ты слушать спокойно или нет? – выходит из себя Миннури.

– Всё, душенька, всё… Дай твоё колечко, возьму в рот, чтобы молчать.

А когда дочитывали книгу, у Газинура даже слёзы проступили. Он поднялся, накинул на плечи пиджак и, как был, с непокрытой головой выскочил на улицу.

– Куда ты, дурной? Ведь простудишься! – крикнула ему вслед Миннури.

Газинур вернулся через пять минут. Он не возразил ни слова подтрунивавшей над ним Миннури. Молча подошёл к ней, обнял её и усадил рядом с собой.

Прижавшись к плечу мужа, Миннури спросила:

– Кого бы тебе хотелось, Газинур, – сына или дочку? – и краешком глаза снизу вверх взглянула на мужа.

Газинур надавил ей указательным пальцем на кончик носа.

– Теперь что дочь, что сын – одинаково дороги. Это ведь только в старое время мечтали о сыне, чтобы на него надел земли получить. Девочек, сама знаешь, так и называли Артыкбикэ[25]. А теперь земля за колхозами закреплена навечно, и кто бы ни родился, девочка ли, мальчик ли, каждого одинаково ждёт своё счастье.

– А всё-таки?.. Почему-то отцы всё больше за мальчиков, – сказала Миннури.

– Это уж так полагается, – смеясь, отвечал Газинур, – сын родится – отцу будет помощник, дочь – матери.

Собрание колхозников было назначено на вечер. Вопрос о подготовке к весеннему севу волновал всех, и потому небольшой клуб «Красногвардейца» ещё задолго до начала собрания был битком набит. Газинур с Миннури сидели где-то в средних рядах, между такими же задорными, говорливыми молодожёнами. Случайно в их кругу оказался Сабир-бабай. Его морщинистое, седобородое лицо резко выделялось на фоне молодых, дышащих здоровьем лиц.

Когда Ханафи предложил избрать президиум, начали, как всегда, выкрикивать привычные имена людей, которых избирали в президиум от собрания к собранию: членов правления, учительницу, председателя, бригадира. Вдруг встал Гарафи-абзы и, переждав, пока гул несколько стихнет, сказал:

– А я, Ханафи, предлагаю записать нашего Газинура.

Со всех концов зала послышались одобрительные возгласы:

– Правильно!.. Пиши Газинура!..

Газинура точно подменили. Он сидел притихший, смущённый, раскрасневшийся. Впервые избрали его в президиум, да ещё на таком большом собрании.

– Прошу членов президиума занять места, – проголосовав список, сказал Ханафи.

Газинур встал, но тут же снова сел. Миннури усмехнулась в уголок белой шали и подтолкнула его локтем.

– Чего же ты? Иди на сцену. Или без меня боишься?

Сидевший по правую руку от Газинура Сабир-бабай понял душевное волнение парня.

– Если народ оказывает тебе честь, иди смело, сынок, – сказал он.

Когда Газинур под одобрительные шутки сверстников стал пробираться вперёд, Сабир-бабай шепнул Миннури:

– Помяни моё стариковское слово: придёт время – ещё доклады будет говорить.

Миннури, хотя внутренне и была горда за мужа, по привычке снасмешничала:

– Ну, уж если мой рябой начнёт доклады делать, не останется кому их слушать.

До её сознания не дошло, что ответил огорчённый её тоном Сабир-бабай. Всё её внимание было занято мужем. Окончившая семилетку, некоторое время жившая в городе, Миннури считала себя опытнее мужа в общественных делах. Она ждала, что Газинур скромненько пристроится позади всех. Но Газинур сел рядом с Ханафи и тут же что-то зашептал председателю на ухо, видимо, очень смешное. Миннури от изумления даже руками всплеснула.

Слушая докладчика, Миннури не спускала глаз с мужа.

Вместе с радостью ею овладевала тревога: вдруг Газинур выкинет что-нибудь несуразное, смешное, что навсегда уронит его перед народом. А ей так хотелось, чтобы её мужа считали серьёзным человеком, чтобы он так и остался в числе тех почётных людей, которых выбирают в президиум постоянно, чтобы если уж он выступит, то говорил толково, интересно, умно, как говорит Гали-абзы или учительница, например.

Выступающие, как всегда, говорили о лошадях, о семенах, об инвентаре, об агрономических мероприятиях, о расстановке сил, о МТС. Собрание проходило довольно вяло. Покритиковали, правда, слегка председателя, бригадира Габдуллу, немного больше – нового завхоза Салима Салманова.

Миннури поискала его глазами. Важно развалившись, Салим сидел вполоборота к президиуму, в первом ряду, вместе со стариками и почтенными людьми колхоза. Казалось, одним глазом он наблюдает за президиумом, другим – за сидящими в зале. Новенький, с серым барашковым воротником, полушубок расстёгнут, лоснящиеся от масла белёсые волосы гладко зачёсаны назад, отчего голова у парня кажется несоразмерно маленькой.

«Вот индюк!» – подумала Миннури и чуть не вскрикнула. Председательствующий объявил, что даёт слово Газинуру. Она тотчас забыла обо всём. В сердце её осталось только одно чувство – тревога. Вот она, та страшная минута, когда Газинур может упасть с седьмого неба. До сих пор он никогда не выступал на собраниях, разве что бросит с места две-три реплики. Миннури думала, что и на этот раз Газинур поступит так же. Но произошло нечто совсем неожиданное.

Газинур вышел к трибуне. Улыбнулся, виновато почесал затылок, снова улыбнулся. По скамьям побежал лёгкий смешок. Миннури в жар бросило.

– Кончил, что ли? – едко кольнул его своим тонким голоском Салим.

– Дай начну, а тогда уж как-нибудь и кончу, товарищ Салманов, – спокойно отбил Газинур под сочувственный смех всего зала.

Миннури была вне себя: разве так выступают серьёзные люди!

– Вот вы, старики, любите повторять, – громко заговорил вдруг Газинур: – «Пожалеешь весной отдать труд земле – будешь плакать осенью на гумне». Так, дед Галяк? – обратился он к древнему деду, сидевшему, как всегда, в первом ряду.

Одной рукой дед опирался на толстую суковатую палку, другую, чтобы лучше слышать, приложил к уху.

– Так, так, правду говоришь, сынок.

– Только эта пословица уже устарела, дед.

– Что-о-о?! – протянул в недоумении дед.

– Устарела, говорю, твоя пословица. Теперь, если хотите получить добрый урожай, надо готовиться к севу с зимы. А как мы провели зиму? Да так, что у нас каждый норовил пораньше привалиться к тёплому бочку своей жены…

Миннури прикусила губу и покраснела до ушей. «Ну, подожди же, покажу я тебе тёплые бока, шадривый!»

– Агроучёбы, считай, что не было, значит и в этом году думаем работать по старинке. А с инвентарём? Наш завхоз сам-то надел вон, видите, новую шубу – даже в клубе не снимает, хоть с него пот градом льёт, а плуги, сеялки, жнейки под снегом валяются. Не подумал, небось, наш завхоз товарищ Салманов, что ржа их ест. А в кузнице? Навалили всё на одного человека и успокоились. Так и к осени ремонта не закончим. И вы, Ханафи-абы, вожжи пораспустили, и ты, Габдулла, не туда глядишь. А потом начнётся беготня, суетня, совсем как на свадьбе у нерадивой невесты: того нет, этого не хватает. Невесту в таких случаях выручают подруги, а нас кто выручит?..

– Глубоко пашет, глубоко, – поддержал своего любимца Сабир-бабай.

– Ой, не говорили бы уж лучше, дед! – перебила его Миннури.

На самом деле она была очень рада, что Газинур сумел заставить слушать себя, но самолюбие не позволяло ей признаться в этом даже перед самой собой.

– Нет, буду говорить, буду!.. – упрямо твердил старик.

И когда Газинур кончил, он первый встал с своего места и сказал:

– Очень правильные слова говорил тут Газинур, товарищи колхозники. Кузница-то рядом с конюшнями. Нам хорошо видно, как мается наш кузнец Сулейман. Ему помощь нужна вот как, – провёл дед ладонью по горлу, – не на словах, а на деле. Я предлагаю дать в помощники Сулейману Газинура. В леспромхозе он кое-чего набрался в кузнечном ремесле. Неплохо работал и у движка. Пусть ещё раз покажет свою сноровку. А с лошадьми мы как-нибудь без него управимся.

Старика поддержали.

Придя домой, Газинур вытащил из-под лавки запылённый сундучок и начал перебирать свой несложный слесарный инструмент.

Миннури сидела рядом в накинутой на плечи тёплой шали и совсем легонько, без обычных колючек, подтрунивала над мужем. Она уже забыла, как словно на иголках сидела в клубе. Страх сменился чувством внутреннего удовлетворения, и оно выливалось теперь в тёплом юморе и безобидных шуточках.

Ни свет ни заря заявился на следующий день Газинур в кузницу. Сулеймана ещё не было. Газинур потянул на себя незапертую дверь лачужки, оглядел её хозяйским глазом: не понравилось! Грязь, инструменты разбросаны.

– Может, и рассердится кузнец, а всё же я возьмусь за дело, – пробормотал он.

Выбросив накопившийся хлам, он начисто вымел земляной пол, разжёг горн, валявшиеся инструменты разложил по порядку. Свой пристроил в сторонке, отдельно.

– Это кто тут шурует? – переступив порог, крикнул кузнец, с виду щуплый, слабосильный мужчина.

– Доброе утро, Сулейман-абы, – ответил Газинур.

– Да никак ты уже здесь, помощничек?

– Люди говорят: кто рано встаёт, тот две нормы сдаёт. Так чего же спать…

– А сам вчера наговорил, что наши колхозники любят притулиться к тёплым бокам своих жён.

– Так моя больно колюча, Сулейман-абы, что ёж. Около неё не разоспишься.

Кузнец скупо улыбнулся, надел кожаный фартук и уже строго сказал:

– Ну, начнём. Я во время работы болтовни не люблю. Сегодня будем ремонтировать плуги. Отвинти-ка ножи лемехов вон у того плуга.

Остался ли он доволен наведённым порядком в кузнице, догадаться было трудно. Во всяком случае, к работе он приступил так, будто ничего не произошло. Прежнего своего молотобойца послал вытаскивать из-под снега плуги. Только предупредил, чтобы не спал на ходу.

Газинур принёс отвинченные ножи лемехов. Кузнец повертел их в руках и один за другим сунул в горн, а Газинуру велел раздувать мехи. Когда ножи раскалились, Сулейман выхватил один из них длинными клещами, бросил на наковальню и тонко зазвенел по нему своим лёгоньким молотком. Газинур взял кувалду и принялся со всего маху бить по тем местам, куда указывал молоток Сулеймана.

Газинуру не нравилось одно – то, что кузнец работает молча, без шуток, без песни. Время от времени он делал попытки расшевелить мрачного кузнеца, но тот был верен себе. Только уже перед самым обедом он открыл наконец рот, чтобы сказать недовольно:

– У тебя, Газинур, сегодня не руки будут болеть, а язык. Много говоришь…

«Молчуна Газзана тебе в помощники, вот бы вас пара была», – подумал Газинур, но сказал другое:

– Мы же не в мечети сидим, Сулейман-абы, чего же молчать?

Кузнец махнул рукой и пошёл обедать.