В тёплом и ясном вечернем воздухе над током, где выстроились скирды свежей соломы, беспокойно вьются голуби. Иногда они опускаются на верхушки скирд и встревоженно поворачивают свои головки в сторону крытого гумна. Там их гнёзда, но голуби боятся лететь туда: в крытом гумне, заставляя содрогаться всё вокруг, ревёт молотилка, стучит веялка, снуёт необычное множество людей. В одни ворота этого высокого и длинного сарая одна за другой непрерывным потоком въезжают гружённые снопами телеги, а в противоположные выезжают подводы и автомашины, гружённые зерном. И только вечером, когда молотилка перестаёт работать, голуби безбоязненно возвращаются в свои потеплевшие от насевшей за день пыли гнёзда и начинают нежно ворковать. Но сегодня, несмотря на приближение ночи, молотилка в крытом гумне не собирается останавливаться. Некоторое время голуби недоумённо посматривают бисеринками своих глаз на грозно шумящий сарай, взмывают вверх, пробуют опуститься на крышу гумна, но, почувствовав её содрогание, тревожно снимаются и стремительно уносятся по направлению к деревне. Под лучами заходящего солнца ослепительно посверкивают их белые подкрылья, на крутом развороте они кажутся совсем серебряными.

Голуби – признак изобильной жизни. В прежние времена, в голодные годы, их, бывало, и вовсе не увидишь, теперь же эта самая безвредная, прекрасная птица стаями летает над колхозом. Особенно много голубей у колхозного тока. Их здесь никто не трогает, и они настолько привыкли к людям, что опускаются на землю и ходят почти у самых ног, как цыплята.

Из Бугульмы вернулись подводы, возившие туда хлеб для сдачи государству. С передней, что была запряжена рыжей, будто нарочно меченной по лбу белой полоской лошадью, соскочил Газинур и побежал на гудящее гумно. Среди десятков женщин и девушек, работающих у молотилки, его глаза искали Миннури. В белых нарукавниках, опустив посеревший от пыли платок на самые глаза, Миннури подавала снопы в бешено вращающийся барабан.

Ловкими движениями берёт она развязанный сноп и подсовывает его под барабан. Миннури работает быстро и легко, будто играя. Газинур любуется сноровкой своей возлюбленной.

А Миннури уже заметила Газинура.

– Что так скоро вернулся, мой рябенький? Уж не по дороге ли где свалил? – говорит она с задиристым смешком.

– Бугульминский элеватор на эти дни поближе к нам передвинули, – не моргнув, отвечает Газинур и уже так, чтобы слышали все, кричит: – Медленно пошевеливаетесь, девчата! Последние мешки забираем!

Газинур взваливает на плечи пятипудовый мешок, бежит к телеге, потом так же бегом возвращается обратно и, хотя из-за шума разговаривать почти невозможно, ухитряется рассмешить по пути девушек: то шутку бросит, то подмигнёт какой-нибудь, то бровью поведёт – и снова, взвалив на плечи тяжёлый мешок, бежит к телеге. Крутившийся волчком от темна до темна, а иногда даже глубокой ночью меривший расстояние от «Красногвардейца» до Бугульмы и обратно, Газинур не любил подавать виду, что устал, если даже и в самом деле валился с ног. Особенно подтягивался он, когда знал, что за ним следит внимательным взглядом его дикая розочка. Только попади на её острый язычок! Не посмотрит, что любимый.

Когда два десятка подвод были нагружены, Ханафи пересчитал мешки и, сделав ещё одну пометку в своём блокнотике, поднял руку, давая знак двигаться.

– Счастливого пути, джигиты! Долго не задерживайтесь: «Заря» и «Тигез басу» обгоняют, – подзадорил он. А сам посмеивался себе в усы: «Попотеть им придётся, пока обгонят!»

От «Красногвардейца» до Бугульмы восемнадцать километров, туда и обратно – тридцать шесть. Выехавшие с закатом солнца подводы возвратятся только ночью. Но об этом сейчас никто не думает. В горячую пору уборочной колхоз привык работать, не считаясь со временем. И всё же влюблённые всегда найдут удобную минуту и укромное местечко, чтобы увидеться и поговорить.

Газинур и его товарищи возвратились поздно ночью. Отвели измученных лошадей, запрягли новых. Как раз в это время и ослаб у молотилки ремень. Миннури тотчас подбежала к Газинуру, который стоял у нагруженной телеги в ожидании, пока нагрузят остальные подводы. Газинур взял Миннури за руку и повёл за высокую скирду. Миннури с наслаждением опустилась в мягкую свежую солому, сдёрнула с головы пропылившийся платок. В темноте лица её не было видно, поблёскивали лишь зубы да глаза.

– Устала? – спросил Газинур, присев возле на корточки.

– Устала… Нет сил руки поднять, – созналась Миннури и тут же рассмеялась. – До свадьбы отдохну ещё.

– А когда же свадьбу-то справим, Миннури? Скажи, когда?..

Закинув руки за голову, Миннури ответила нехотя:

– Когда красный снег выпадет…

С подвод засвистели.

– Зовут, пора ехать, – произнёс Газинур и сильно сжал Миннури руку. – Измучила ты меня вконец, колючая моя…

– Ты меня два года мучил – я ждала. А теперь несколько недель не можешь подождать?

– Недель?.. Значит, сразу после уборочной?

– Говорю, когда красный снег выпадет…

Вторично раздался свист, на этот раз более резкий, нетерпеливый.

– Я пошёл, – заторопился Газинур, поцеловал Миннури в щёку и убежал.

Миннури посмотрела ему вслед растерянно-счастливыми глазами, медленно прикрыла веки и приникла разгоревшейся щекой к мягкой прохладной соломе.

Так пролежала она минуты две-три, не больше. Но за это короткое время она, словно окунувшись в приятно-тёплую, ласковую воду, успела сладко вздремнуть и даже увидеть сон. Будто летят они с Газинуром на самолёте и им видна не только Татария и соседняя Башкирия, но и весь Советский Союз. И по всей стране, от края до края, собирают люди урожай. Везде высятся золотые вороха зерна, они выше гор.

– Смотри, Газинур, – будто бы говорит Миннури, держа любимого за руку, – как богата наша страна!

Всё дальше, всё выше летят они. Кругом так светло, так просторно, так празднично. На небе ни облачка… Откуда-то звучит песня. Радостная, весёлая. И на гармони играют…

Миннури поднимает веки и вскакивает. Собственное тело кажется ей лёгким-лёгким, будто она ещё вся в полёте. Сон уже окончательно развеялся, а душа ещё окрылена впечатлениями этого удивительного сна. С большака действительно доносится песня Газинура:

Загудела молотилка. Завязывая на ходу платок, Миннури побежала на гумно…

Утром председатель подозвал только что вернувшегося из Бугульмы Газинура:

– Подводу сдашь Валиахмету, а сам займёшь позицию у движка. Назначаю тебя помощником к Николаю Михайловичу.

– Меня? Помощником машиниста?.. – обрадованно переспросил Газинур.

– Приказы не повторяют.

Ханафи резко повернулся и пошёл к весам, где девушки вёдрами черпали из золотого вороха зерно и ссыпали его в мешки.

Весть о том, что Газинура перевели в «помощники машиниста», быстро облетела всё гумно. Миннури хотелось одним глазком взглянуть на своего «рябенького». Но барабан молотилки был ненасытен: где тут отлучиться, когда Миннури не могла урвать секунды, чтобы поправить выбившиеся из-под платка волосы! Она едва дождалась перерыва на обед. По дороге домой Миннури будто случайно заглянула в душное, пропахшее керосином и согретым маслом помещение машинного отделения. Из-за машины показался весь в масле, с засученными по локоть рукавами Газинур.

– Что ты тут возишься, трубочист? – делая вид, что поражена его присутствием, спросила Миннури. – Вот увидит Николай Михайлович, попадёт тебе.

Исполненный гордой радости, Газинур довольно подмигнул девушке.

– Может, прежде я тебя крапивой огрею – не ходи без спросу в машинное отделение. Не знаешь разве, что посторонним вход сюда воспрещён?

– Ой, мамочки мои! – прыснула со смеху Миннури. – Какой строгий! Да ты хоть что-нибудь смыслишь в этой машине?

– Если бы не понимал, не поставили бы сюда, Миннури, душенька моя!

Газинур подошёл вплотную к девушке и озорно пропел ей на ухо:

Миннури, быстро оглядевшись по сторонам, в тон Газинуру, тоже песней, вполголоса ответила:

Газинур протянул руку, чтобы привлечь девушку к себе, но Миннури выскользнула из его рук, шаловливо погрозила пальцем и исчезла.

Хотя Миннури шутила, чтобы Газинур ждал со свадьбой до красного снега, но они не дождались и белого и поженились задолго до зимы, как только закончилась молотьба.

Ранним утром Газинур запряг в тарантас вороного в белых чулках Чаптара и лихо подкатил к воротам невесты. Принарядившаяся, в новой жакетке, красиво повязанная белой с длинной бахромой шалью, Миннури уже ждала его. Провожать её вышли жена Гали-абзы Галима-джинги и Альфия.

Нетерпеливый Чаптар взял с места, едва Миннури успела опуститься на подушки тарантаса, а Галима-джинги и Альфия долго ещё махали вслед, желая счастливого пути.

– Кого это вы провожаете, ахирэт[23]? – спросила Галиму вышедшая по воду соседка. – Гость, что ли, приезжал из Бугульмы?

– Да нет, – отвечала Галима-джинги, смахивая слезу. – Миннури поехала с Газинуром в загс в Бугульму.

А вечером у Гафиатуллы-бабая собрался полон дом гостей. На самом почётном месте сидели Гали-абзы, Галима-апа и председатель Ханафи. Рядом с Гали-абзы – молодые, за ними – Сабир-бабай с дедом Галяком, бригадир Габдулла, Гарафи-абзы с Бибигайшой-джинги и другие почтенные гости. Хашим с Альфиёй сидели среди молодёжи, по другую сторону стола. Гафиатулла-бабай с подстриженной ради такого торжественного случая бородкой, Мисбах в белой с вышитым воротом рубахе и Шамсинур-джинги стоя прислуживали гостям.

Пора уже было открывать торжественный ужин. Все в ожидании смотрели на Гали-абзы и Ханафи. Наконец Гали-абзы поднялся и с улыбкой произнёс:

– Пусть эту свадьбу откроет самый старший в нашем колхозе – дедушка Галяк. Старикам почёт!

Сидевший в центре, красуясь своей белой бородой, дед Галяк весь просиял, будто полная луна, и солидно прокашлялся.

– За свою жизнь, – начал он, поглаживая свою круглую седую бороду, – перевидел я много свадеб – многолюдных и скромных, весёлых, шумных и печальных. Был и дружкой, и сватом, помогал, бывало, и девушек похищать. Однажды… Ну, об этом расскажу в другой раз… Много-много повидал ваш старый дед, однако на красной свадьбе бывать не приходилось. Теперь довелось вот и это счастье испытать: быть почётным гостем на красной свадьбе. И пусть она будет не последняя. Нуте-ка, миряне, не будем томить гостей излишним ожиданием, начнём нашу свадьбу. Пожелаем же молодым счастливой жизни!

Дед Галяк взял своей бурой, иссохшей рукой с набухшими венами полный до краёв стакан с мёдом.

Он выпил до дна и, вытирая усы и бороду полотенцем с ткаными красными концами, добавил:

– Ого!.. Есть ещё порох у вашего деда Галяка.

Гости сразу оживились, загомонили. Сыпались всё новые поздравления и пожелания благополучной, счастливой жизни. Председатель Ханафи, подкручивая свой чёрный ус, пожелал молодым вырастить хороших работников для колхоза. Газинур с Миннури сидели смущённые, низко опустив головы.

Но настоящее веселье началось после того, как разошлись старики и за столом осталась одна молодёжь. Весёлый смех, песни не умолкали ни на минуту.

Салим тоже пришёл на свадьбу и держался как будто спокойно, больше всех смеялся и пел. Но человеку, видевшему, как потемнели его ввалившиеся глаза, нетрудно было догадаться, какая буря бушевала в его душе, как нестерпимо жёг ему сердце огонь ревности. Он не сводил лихорадочно блестевших глаз с Миннури. Этот взгляд чувствовал и Газинур, и, ещё больше, Миннури, но оба делали вид, что ничего не замечают, – слишком хорошо было им сегодня, и не хотелось замечать ничего, что могло омрачить их счастье.

Дружка Газинура и распорядитель вечера Хашим время от времени подходил к Салиму и что-то шептал ему на ухо. Он очень боялся, как бы Салим не наделал шуму, как в прошлый раз, и не испортил свадьбы. Но сегодня водка будто не действовала на Салима, хотя он пил больше других.

– Эх, Хашим, ты что, водой, что ли, водку разбавил? – кричал он после каждой рюмки. – Ты Газинурова добра не жалей!

Потом Салим запел. Он пел, прислонившись к стене, закрыв глаза и забыв, видимо, о присутствующих. Пел он негромко, с надрывом:

Какая-то женщина на кухне даже вздохнула и участливо произнесла:

– Эх, бедняга! И чего уж так страдать, больше девушек в колхозе нет, что ли?

Чёрные глаза Газинура сверкнули, дыхание участилось. Миннури сжала его руку и не выпускала до тех пор, пока разрыдавшегося Салима не вывели из избы.

Потом, словно отвечая всем, запела:

Рыдания Салима пробудили в душе Газинура неприятное чувство. Он не понимал, как можно потерять свою мужскую гордость. «Скулит, как щенок под дождём», – подумал он с досадой.

Но когда он услышал ответ Миннури, испорченного настроения как не бывало.

подхватил он песню любимой.

Гости разошлись поздно. Газинур протянул вперёд руки, зовя свою дикую розу. Склонив голову набок и кокетливо вскинув глаза, Миннури мгновение смотрела на него в нерешительности. Вдруг щёки её будто охватило пламенем, она бросилась к Газинуру и вложила обе свои руки в его.

– Голубка моя белая, вот мы и вместе! – прошептал Газинур и привлёк её к себе.