Убит я был в конце декабря 1941 года в боях за Москву. От погибшего ни писем, ни слов, понятно, дождаться нельзя. К тому же был я застенчив, не любил изливать душу. Но теперь, когда прошло столько лет, знаю, что должен, наконец, высказаться. Иначе быть мне перед живыми в вечном долгу.

В Москву нас привезли в конце сентября, как раз в то время, когда гитлеровцы готовили новое мощное наступление. Раньше бывать в столице мне не довелось. А так хотелось увидеть Красную площадь, склонить голову перед Мавзолеем Ленина и древними стенами Московского Кремля.

Была ночь. Нас провели тёмными улицами, с двух сторон которых поднимались едва различимые громады каменных домов. Вокруг ни огонька, даже луна спряталась. Когда мрак начал рассеиваться, мы были уже далеко в лесах. Прежде чем ступить под их сень, я оглянулся в надежде хотя бы издали увидеть Москву, но она исчезла, будто растворилась во мгле. А может, и не было никакой Москвы, просто она мне померещилась? Я интересовался у Панкратова, какими улицами идём, но подскочивший командир строго приказал не разговаривать.

Утром меня повели на пост. «Хорошенько смотри вот сюда», – сказал разводящий, показывая на лесную дорогу, совершенно пустынную и тихую. Деревья стояли ещё зелёные, только берёзки скорбно кутались в жёлтые шали, под ногами шелестели сухие листья. Бойцы прилегли на ворохах опавшей листвы. После длительного перехода они отдыхали. Не спали только часовые.

День обещал быть ясным, тёплым, солнышко неторопливо вставало над лесом. Тихо. В ветвях поблёскивали нити паутины. Не хочется верить, что враг где-то рядом и тишина обманчива, – каждую минуту лес может взорваться грохотом войны.

Что знали мы, девятнадцатилетние мальчишки, о жизни? Что нашу Родину, страну Советов, люто ненавидят капиталисты, боятся её? В школе, на комсомольских собраниях, нам много об этом рассказывали, а во время войны с белофиннами мы сами видели, как по улицам нашего города шли к вокзалу колонны красноармейцев, защитников Родины. Но разве могли мы тогда предположить, что скоро сами наденем шинели, возьмём в руки винтовки и будем стоять на часах в прифронтовом лесу? Что ж, такова участь солдата. Хотя, по правде сказать, какие мы были тогда солдаты? Надев шинели, пилотки, душой мы всё ещё оставались в мирной жизни, а если совсем откровенно, – в беззаботном детстве. Мы так мало успели повидать, всё нам в диковину! О чём говорить, если даже Москву мы знали только по кино?

Стою на часах в тронутом осенним дыханием лесу, так и хочется по-ребячьи пуститься вскачь, покувыркаться в листве, закричать на весь лес, приложив руки ко рту: «А-у!» – и послушать, как отзовётся эхо. Где уж тут задуматься: что отпущено нам на долгие годы, возможно, придётся прожить за недели, месяцы.

Я во все глаза смотрю на дорогу, убегающую в чащобу леса. Она тиха и безлюдна – ни машины, ни телеги, ни путника. Прохаживаясь, делаю несколько шагов в сторону от дороги и резко поворачиваюсь – всякий раз передо мной один и тот же вид. Вначале мне было хорошо в лесу, спать совсем не хотелось, но мало-помалу стала тяжело наваливаться дрёма – веки тянуло вниз и, как я ни сопротивлялся, глаза закрывались сами. На память пришли слова какой-то старой песни: «Солдат… стоя, видит сны». Как точно сказано! Но спать я не имею права – с трудом, как из воды, выбираюсь из дрёмы, трясу головой, таращу глаза, старательно вожу ими из стороны в сторону, пританцовываю. Проходит немного времени, и сон вновь берёт верх – кажется, ноги вот-вот подкосятся, и я полечу в бездну. «Нельзя, нельзя! – твержу я себе. – Ты на посту, враг рядом. Чапаева тоже сгубил проклятый сон». Говорят, люди после первого боя становятся другими. Мы пороха пока не нюхали. Учения не в счёт, они смахивают больше на игру.

Меня, наконец, сменили и отпустили отдыхать. Постель тут же. Я свернулся в клубок под деревом и мгновенно уснул. Товарищи, оказывается, приносили горячий обед, пытались разбудить меня, да где там! – я даже глаз не приоткрыл. Вскочил только, услышав команду «в ружьё».

Я высок ростом, широк в плечах. Приятели звали меня Абреком. Вы, верно, помните фильм такой – «Абрекзуар», от которого все мы, мальчики, были без ума. Видно, я восторгался больше всех, оттого и прилипла ко мне эта кличка. Я даже характером смахиваю на своего любимца. Не стану скрывать, втайне я гордился своим прозвищем. На Кавказе, правда, не бывал и на горячем скакуне по горам не носился (потому что вырос в Казани, и горами в моём понимании были холмистые берега Казанки), зато какое удовольствие сознавать себя гордым и непреклонным Абреком! Думаю, берега те до сих пор помнят меня, ведь, пожалуй, не было другого мальчишки, который так же излазил бы их вдоль и поперёк, вообразив себя сыном гор.

В строю нас частенько заставляли петь. Голос у меня сильный, басистый, бывало, как гряну солдатскую песню, стёкла в окнах звенят. А уж насколько он мелодичен, не мне судить. Но в прифронтовом лесу идём молча, слышен лишь топот ног да шуршание листьев. Жарко. Из-под касок льётся пот, в лесу воздух совершенно неподвижен, будто задремал.

Нам приказано следить за воздухом – где-то назойливо гудят вражеские самолёты. То ли летят на Москву, то ли ищут наши войска. С опаской поглядываем вверх. Теперь не до шуток. Мы ещё не знаем, что такое бомбёжка – ждём чего-то ужасного.

Дорога свернула вправо. Головы колонны не видать. Смотрю назад, народу и там видимо-невидимо. Мы где-то в середине. Идём без остановок – всё дальше вперёд. Весь следующий день также прошёл в походе, мы устали, измучились от жажды. Лес давно остался позади, впереди – поля с несжатыми хлебами, дорога вьётся по низинам, косогорам, идём опустевшими деревнями. Торопят. Врага мы пока не видели, не беспокоит он и с воздуха, но уже успели наслушаться о нём всякой всячины. Говорили, будто бы он катится, сметая всё на своём пути, бомбами перепахал землю. Мы, молодые солдаты, ещё не бывшие в деле, недоумённо пожимаем плечами, слушая эти разговоры. Хотелось поскорее сцепиться с фашистами, чтобы своими глазами увидеть его, узнать, что он собой представляет. Тогда улягутся волнения и страхи. Мы знали, что делать с фашистом при встрече. У войны свои законы, она решает задачи со множеством неизвестных. В первом бою нас, возможно, не минует естественное для необстрелянного солдата чувство страха, возможно, нелегко будет под пулями, минами и бомбами. Но что толку думать о том заранее? «Солдату нужно больше шевелиться, – говорил командир, обучая нас военному делу. – Будешь шевелиться, сам живо до всего дойдёшь».

По неопытности мы понимали слова командира слишком прямолинейно. Да и где тут всё сообразить? Трудновато поначалу-то.

К вечеру объявили короткий привал, подкрепились. Нас со всех сторон обступал кустарник, рядом бежал ручей. Ко мне подошёл Мунир Сафаров, друг детства, стал сворачивать цыгарку.

– Закурим?

– Не хочется.

Мунир исподлобья бросил на меня испытующий взгляд. У него карие глаза. Один будто посмеивается, другой смотрит вполне серьёзно. Люди поначалу, наверное, теряются, не зная, как к нему подступиться. Загорелое лицо вон какое строгое, а пилотка сдвинута на ухо. Есть в этом что-то и щеголеватое, и молодеческое. Мунир находчив и боек на язык, не помню случая, чтобы он растерялся при девушках. Тут он храбрец. Только теперь мы идём не к девушкам.

– Обмотки, парень, ну как наш старшина, сидят у меня в печёнках, – жалуется он. – Почему у тебя они не спадают? Заговор ты знаешь, что ли?

Мунир занялся обмотками, а я, как бы шутя, повторяю ему урок, преподанный старшиной. Какой же уважающий себя мужчина станет серьёзно говорить о каких-то там обмотках. А в душе рад, что могу утереть ему нос – тоже мне тюфяк, простую солдатскую науку усвоить не может!

– Как думаешь, Абрек, – сказал Мунир, рассмеявшись (ну, кто бы в армии знал моё прозвище, когда бы не Мунир!), – когда в бой? Я, честно говоря, не могу считать себя солдатом, пока не спроважу на тот свет хотя бы одного фрица.

Нарочито громкий смех выдавал приятеля с головой. Это могло означать лишь одно – он с беспокойством думает о предстоящем бое. Старается шуткой прикрыть истинные свои чувства.

– Как знать, кто кого спровадит, – возражаю с усмешкой, – ты его или он тебя?

– Меня? На тот свет? – кричит Мунир. – Да где ему, разине!

– А что? Он пульнёт, и ты пульнёшь. А пуля-то – дура, ей всё равно, в кого угодить.

– Абрек, ты всё же думай, что говоришь.

– А ты не выхваляйся передо мной. Я тебя насквозь вижу.

– Ты что ж, считаешь меня самым никудышным солдатом во взводе, да? – горячится Мунир.

– Ладно, там разберёмся, – говорю я примирительно, – чего заранее языком молоть?

– Пожалуй, ты прав, Абрек, – соглашается Мунир, успокаиваясь. – Домой написал? – переводит он разговор на другое, посчитав это для себя лучшим выходом из щекотливого положения.

– Сперва повоевать надо.

– А сандугач[22]?

– И ей пока рановато посылать рапорт.

– А ведь по справедливости она, парень, мне писать должна, – снова рассмеялся Мунир. – Ну да ладно, чего уж. Будь счастлив, раз уж так случилось. Мне нос мой дороже.

– Нет, отчего же, поговори, коль охота пришла. Могу ещё разок залепить, по старой памяти.

– Э, нет, спасибо! Была охота связываться с таким медведем, как ты.

С Муниром я, как всегда, говорил на полном серьёзе, без шуток. Он мой характер знает и, конечно же, не мог не заметить, как дрогнул мой голос, когда речь зашла о девушке, как заблестели глаза. От Мунира ничего невозможно скрыть. Да я и не собираюсь. Он всегда был первым моим помощником во всех затеях и проказах, моим доверенным лицом.

Восемнадцать лет! Как любится нам в эту пору, сколько весёлых глупостей мы творим. Тогда я ещё не понимал, люблю ли Муслиму (так зовут мою сандугач). А теперь не могу забыть о ней, не могу не думать, даже если бы захотел, и никому на свете не отдам её. Муслима всегда со мной, и мне порой кажется, что я чувствую на себе её взгляд, что она следит за каждым моим шагом. Это доставляет мне тайную радость, отчитываться перед ней за каждый прожитый день стало потребностью. О, с Муслимой надо держать ухо востро – ни солгать, ни схитрить, ни похвастаться ей нельзя, она непременно тут же обо всём догадается. Не знаю, все ли так любят, или только солдаты, вроде нас, в девятнадцать лет? Как бы то ни было, Муслима – лучистое солнышко в моей солдатской судьбе.

К нам подсел Панкратов. Из сапога у него торчит алюминиевая ложка. Он рыжий, лицо в крупных веснушках, неторопливый, годами старше нас. Мы смотрим на него снизу вверх, ведь он уже воевал и даже был ранен. К нам Панкратов попал после лечения в госпитале. Он любит тихие беседы, не болтлив, держится скромно и просто, говорит, уважая собеседника, доверяя ему. Панкратов – москвич, до войны работал на заводе токарем. В армию пошёл прямо от станка. Воевать начал в конце июня. Он никогда не рассказывает о том, как был ранен, о войне не любит говорить вообще, лишь иногда рассуждает примерно так:

– Немец, он, конечно, силён – у него и танки, и самолёты, случалось, они за людьми на самолётах гонялись. И пехота выступает важно, словно это не люди, а индюки надутые. А всё же бить фрицев можно. Местами наши так трепали их, что только перья летели. Сам видел.

Политрук как-то предложил Панкратову выступить на политзанятиях, но он отказался наотрез, оправдываясь тем, что не умеет говорить на людях. После того случая некоторые стали коситься на Панкратова. Трус, мол. А я понимал его. Чем, в самом деле, ему хвастаться при всех? Тем, что ранен был в самом начале войны? Я бы на его месте тоже помалкивал. Вон один из взвода Мунира очень любит пыль в глаза пускать. А Панкратов, он – человек правильный. Разговоры – что, из них, как известно, каши не сваришь. Военное дело Панкратов знает, в оружии разбирается, в этом он и мне много помогал. Что это за солдат, если оружия как свои пять пальцев не знает! Бросали мы гранаты. Я силой беру, у Панкратова же силы меньше, зато граната его всегда точно ложится у самой черты. А смотреть, как он ползёт, одно удовольствие – ящерицей, всем телом прижимается к земле.

В школе я считался хорошим стрелком, даже призы получал. Но там была малокалиберная винтовка. Когда же стреляю из солдатской, пули иногда, как любит выражаться командир, уходят «за молоком». Да и что такое стрельба по мишени? Игра, не больше. Ты знаешь, что никто тебе не угрожает, целишься спокойно. А в бою совсем не так. Враг не станет дожидаться, пока ты разрядишь в него винтовку. Бывает, ты ещё на курок нажать не успел, как он уж выстрелил…

В любом деле обратись к Панкратову хоть десять раз, он всегда всё терпеливо растолкует, не говорит, как другие: война сама всему научит.

Мне нравится, как он рассказывает про Москву. Если бы я раньше бывал в столице, ходил по её улицам, то, наверное, не слушал его с таким увлечением, разинув рот. О Казани, как бы хорош ни был рассказчик, я слушаю спокойно – там всё мне знакомо. Если верно говорят, то и я подтвердить готов, а привирать начнут, могу и поправить: не заливай-ка, мол, галоши! Про Москву же мне всё интересно, я всему верю, ложь и Москва как-то не укладываются в голове рядом.

Случаются в жизни солдата и тихие дни – когда подразделение находится на отдыхе. Устав ползать по-пластунски, ходить в атаки, крича «ура», мы отлёживаемся где-нибудь на дне оврага в тени. Вот в такие минуты Панкратов и вспоминал о Москве. Говорил тихим голосом, мечтательно, без хвастовства. Для него неважно, веришь ты ему или нет, он и не пытается никого убеждать. Или в тёмной землянке. Ты с товарищами только что вернулся с поста. На улице проливной дождь, шинель совсем мокрая, вешаешь её к печурке. Панкратов, лёжа на спине, заложив руки за голову, заводит неторопливый рассказ.

Тогда, проходя тёмными улицами Москвы, нам с Панкратовым не удалось поговорить, но после я всё же спросил, какими улицами нас вели.

– Я и сам не разобрался, – ответил он просто. – Мне даже показалось, что иду по незнакомому городу. Темно было. Такой Москву я и представить себе не мог.

Помолчав, добавил:

– Конечно, будь немного светлей, я бы обязательно узнал те улицы.

– Мне показалось, что мы шли мимо каких-то башен, – сказал я. – Не Красная ли площадь то была?

– Нет, Красная площадь возле Москвы-реки, а мы по мосту не проходили.

– Эх, одним бы глазком поглядеть!

Панкратов понял, о чём я думал.

– Да, – подхватил он, – я и сам хотел бы перед боем побывать там, ещё разок постоять перед Мавзолеем Ленина.

Послышалась команда строиться. Мы поднялись. Мунир поспешил к своим. А мы с Панкратовым из одного взвода.

На политинформации политрук рассказал нам о неслыханном бахвальстве фюрера, который заявил, что на восточном фронте германская армия готова приступить к «генеральному» наступлению, что до зимних холодов Россия будет сломлена. Для этого, якобы, у них всё предусмотрено.

30 сентября «генеральное» наступление гитлеровцев началось. Правый фланг группы армий «Центр» ударил по нашим войскам на Брянском фронте; на рассвете 2 октября новое соединение немецких армий, входящее в группу «Центр», начало наступление на Западном и Резервном фронтах. Точно так же, как и в начале войны, первыми в бой вступили крупные танковые соединения гитлеровцев и авиация.