Когда-то я слышала поговорку, что человек утоляет жажду счастья из родника труда. Это очень правдивые слова. Но счастье, на мой взгляд, очень значительное явление и жажду его утолишь не из всякого родника. По-моему, большое счастье, – а советские люди не согласны на малое, это каждому известно, – большое счастье можно отыскать лишь в роднике того труда, который тебе по душе, который тебе необходим как воздух, красоту которого ты понимаешь. Поэтому так важно любить дело, которым занимаешься.

Я уже писала о том, что поступила учиться в нефтяной институт довольно случайно. Рассказала о своих сомнениях, бессонных ночах и разочарованиях. После бакинской практики я решила, что душа моя успокоилась, что я узнала и полюбила свою будущую профессию. Но по-настоящему значение профессии нефтяника-газовика я постигла лишь после того, как стала работать над дипломом в Альметьевске.

Когда нефтяная скважина начинает работать, на поверхность земли вместе с нефтью начинает рваться и её вечный спутник – газ. Этот газ кто-то из нефтяников назвал сливками нефти. Это не только красивое сравнение, это и на самом деле так. Современная химическая промышленность знает способы превращения нефтяного газа в синтетический каучук, в прекрасные пластмассовые изделия, в спирт. Сейчас из этого газа получают искусственные волокна, капрон, нейлон и много других изделий. Я уже не говорю об использовании газа в качестве топлива, это известно каждому.

Работа на компрессорных станциях, знакомство с новыми людьми – слесарями, механиками, инженерами – увлекли меня, я словно начала жить в новом мире, до этих пор мне незнакомом. Не знаю как точнее сказать, чтобы не впасть в ложнокрасивый тон, но мне стало казаться, будто и глаза мои стали острее видеть, и ум заработал яснее.

Я обратила внимание на крупные недостатки прогоняющих газ поршневых компрессоров. Если один из компрессоров работает, то другой выходит из строя. Каждый раз, когда останавливается компрессор, приходится вновь зажигать погашенные факелы. Бывает, что ремонтные работы затягиваются. Недостаёт запчастей. И факелы всё горят и горят.

В моей голове возникла идея создания новых компрессоров, более совершенных конструкций.

С большой осторожностью я поделилась своими мыслями со своим консультантом, с рабочими и инженерами. Они не подняли меня на смех, наоборот, поддержали меня, заявив: «Это вполне возможная вещь». А мне, молодой девушке, этого оказалось вполне достаточно: я стала смелее в работе и уже мечтала об автоматизации компрессорных станций.

Думала я и об организации хранения газа под землёй. «Если мы не можем сегодня ещё полностью использовать газ, – размышляла я, – то вовсе не обязательно сжигать его в факелах. Надо принять меры к организации подземных хранилищ!» Мне было известно, что в мировой практике имеются такие хранилища.

Планы мои были широки, я мечтала заняться то одним, то другим вопросом. Всё мне было интересно, всё казалось важным. Но для дипломной работы из множества вопросов, возникших передо мной, надо было отобрать только те, которые отвечали требованиям жизни и которые мне были бы по силам. Тут на помощь пришли старшие товарищи – мои руководители.

Увлёкшись работой, я, естественно, стала реже встречаться со своими друзьями. Мы работали в разных местах, и темы дипломных работ у нас были разные. Но были и совместные работы. И, встречаясь, мы все говорили о работе: «Как у тебя дела?!» – «А у тебя как?»…

Сегодня в столовой я неожиданно встретила Мин Ин. И без того смуглое лицо её от ветра и солнца стало ещё смуглее. И на этом смуглом лице удивительно сияли узкие глаза, словно вымытые ветром.

Она первой увидела меня, подбежала, потянув за рукав выше локтя, произнесла своё «У-у-ух!» и улыбнулась. Я обняла подругу. Потом мы сели за свободный стол в углу в ожидании обеда и, перебивая друг друга, принялись тараторить. Я спросила её: «Как идут дела?» Она то же самое спросила у меня. Ответы у нас были почти одинаковые.

– Я, Рамзия, с головой окунулась в работу, – сказала Мин Ин удовлетворённым голосом. – Сейчас ни о чём другом не думаю.

– Даже о Васе и Чжане? – спросила я, лукаво улыбаясь, и заметила, как щёки моей подруги зарделись.

– О Васе думаю, – ответила она, перестав улыбаться.

– Потому что Чжана здесь нет, – вставила я всё тем же колким и шутливым голосом.

Чжан Шунь со своими товарищами находился на практике в Ишимбаеве.

Прямые брови Мин Ин вначале нахмурились, а затем она вдруг улыбнулась. В такие моменты она умела быть артисткой, поэтому было очень трудно уловить её настоящие мысли.

– Я каждую неделю получаю от него письма, – ответила она. – Пишет о любви. Но всё равно, я за него замуж не выйду.

– Значит, ты любишь Васю. Тогда почему же вы с ним не помиритесь? У нас, правда, говорят, что любовь не бывает без размолвки, но сколько же можно… Помирить вас?

– Не надо, – сказала Мин Ин, опустив голову. – Если он меня поймёт, мы и сами помиримся. Если не поймёт… – Мин Ин отвернулась в сторону, её глаза заволокло слезами.

Я молча подождала, пока она успокоится, и сказала:

– Послушай, Мин Ин, ты всё ещё, кажется, продолжаешь испытание временем. Но всякое испытание должно иметь предел.

Мин Ин ничего не ответила. Я продолжала:

– Ты и сама безмерно страдаешь, и Васю заставляешь страдать. Знаешь, почему он обиделся? – Мин Ин, подняв голову, посмотрела на меня. – Я об этом знаю давно. Но не говорила тебе потому, что имела кое-какие сомнения. Сейчас могу сказать. Сказать?

Мин Ин кивнула.

– Не обидишься?

Мин Ин закачала головой. Её глаза уже загорелись любопытством.

– Чжан Шунь сказал ему, что вы обручились ещё в Шанхае.

– Чжан?! Когда они пьянствовали? – лицо Мин Ин покраснело от гнева. Но она быстро взяла себя в руки. – Чжан – лжец! – произнесла она и отвернулась в сторону.

Конечно, я ждала не такого ответа. Мне почему-то казалось, что Чжан сказал правду, а Мин Ин отрицает это лишь в припадке сильного гнева, будучи несправедливой к Чжан Шуню. Мне стало жаль парня, но жаль было и Мин Ин, и я сказала примирительно:

– По пьяной лавочке сболтнул, наверно.

– Всё равно, лгать не надо! – отрезала Мин Ин.

В это время нам принесли обед, и мы принялись за еду. Но Мин Ин ела плохо.

– Сегодня почему-то обед кажется невкусным, а в другие дни я готова была проглотить язык вместе с едой, – сказала она.

Мы оделись и вышли на улицу. Порошило. День был тусклый. А из репродукторов, установленных на столбах, на всю улицу лилась чудесная музыка.

– Послушаем немножко, – предложила Мин Ин и прислонилась к столбу.

Я также остановилась возле неё.

Передавали сюиту Жиганова, написанную на темы татарских песен.

Я не такая уж поклонница музыки Жиганова, но многие его произведения мне нравятся, а эта сюита особенно. Меня трогает задушевность народной мелодии, волнует её страстность. Видимо, те же чувства пробудила музыка и в Мин Ин. С её лица исчезли маска равнодушия и беспечности, вместо неё появилось то непередаваемое выражение, какое бывает у девушек, когда нарушен их душевный покой, когда страсти обуревают их.

Она готова была долго стоять у столба, ничего и никого не замечая. Я тихонько взяла её под руку, и мы пошли вдоль улицы. Шаги Мин Ин были неверны. Она качалась.

Нам надо было зайти в контору и просмотреть необходимые документы. Мы решили заняться ими во второй половине дня. Но с Мин Ин творилось что-то странное. Она была необычно рассеянна, как будто не могла прийти в себя. Нельзя было оставлять её одну в таком состоянии. Вечером я посоветовалась с Аминой и Халидой, и мы пригласили Мин Ин к себе в гости.

Особого угощения у нас не было. Мать Халиды прислала из Казани чак-чак[20]. В магазине мы купили печенья, конфет, пирожков. Мин Ин чак-чак очень понравился, она его ела и похваливала.

– Если бы заранее знать, что у нас будут гости, мы испекли бы беляши[21] и перемячи, – сказала Халида.

Она принялась рассказывать, что очень любит стряпать, потом спросила у Мин Ин:

– Какое ваше любимое кушанье?

– Баоцзы, – ответила Мин Ин, улыбаясь, и рассказала, как их надо готовить.

На стене над кроватью Амины висела гитара. Мин Ин всё поглядывала на эту гитару. Тогда Амина сняла её со стены и протянула Мин Ин.

– Я не умею играть, – замахала руками Мин Ин и попросила сыграть Амину.

Амина поудобнее уселась на кровать и, перебирая струны своими красивыми пальцами, мягким грудным голосом запела по-татарски:

Я незаметно наблюдала за своей подругой. Настроение Мин Ин стало лучше. Она улыбалась и попросила перевести ей слова песни.

Потом девушки начали расспрашивать Мин Ин про Китай, про тамошние обычаи, свадьбы. Она охотно рассказывала, но с ещё большей охотой расспрашивала нас об обычаях и свадьбах нашего народа.

Через некоторое время мы снова запели. Русские песни пела и Мин Ин. Позже даже танцы затеяли.

Часов в десять вечера, услышав у нас шум, в комнату вошёл Вася. Он, кажется, только что вернулся откуда-то с мороза: лицо его было красным, руки совсем окоченели, – он не носил варежки. Я заметила, что он немного выпил, иначе он не посмел бы в это время постучать в нашу комнату.

Как Мин Ин ни старалась сохранить своё обычное равнодушное выражение, лицо её помимо воли засияло той кроткой радостью, что всегда сопутствует влюблённым. Будто солнце вышло из-за туч. Но она тут же погасила вспыхнувшую светлым лучом радость, дрожавшие несколько секунд длинные ресницы закрыли глаза, голова опустилась вниз.

Тут вновь раздался стук в нашу дверь. На этот раз к нам заглянула русая, слегка растрёпанная голова Вали, а затем на пороге выросла и вся её стройная фигура.

– Я думаю, куда все исчезли, а оказывается, вот где они! – проговорила она, очень мило улыбаясь, и, увидев на подушке Амины гитару, воскликнула: – Ах, и гитара есть! Кто же из вас играет?

Мин Ин быстро поднялась с места и, поблагодарив нас, ушла. Мы остались в полной растерянности. Амина даже спросила шёпотом:

– Может быть, мы чем-нибудь обидели Мин Ин?

Следом за Мин Ин ушёл и Вася. В нашей комнате, где только что царило шумное веселье, вдруг воцарилась тишина. В этой тишине некстати звучала гитара, которую взяла Валя. Амина с Халидой с досадой смотрели на меня.

– На какую это такую уж особенную красоту Мин Ин польстился Вася? – спросила Валя, бренча на струнах. – Ведь он словно тень следует за ней.

– Для любви нужна не только красота, – сказала до сих пор сидевшая молча Амина.

– Ах, оставьте, душечка, – возразила ей Валя. – Я знаю парней. Им нужна красота. А всё остальное – высокая материя, иллюзия. – Валя начала быстрее перебирать струны, затем закрыла глаза.

Мы трое с удивлением смотрели на неё.

– Знаете, девушки, – сказала она, вновь открывая глаза, – о чём я думала сейчас? В эти минуты я будто летела на самолёте далеко-далеко, на Сахалин, Курильские острова, и вдруг отказал мотор… Среди пассажиров паника, плач. А я сижу спокойно… Мне безразлично… Я играю на гитаре… Меня ничто не пугает. Затем я будто прыгаю на парашюте и приземляюсь в тёмном лесу. Вокруг рычат тигры, шумят деревья. Я захожу в какую-то охотничью избушку. По моим пятам следует тигр. Когда я закрываюсь в избушке, тигр растягивается возле дверей. Он должен съесть меня…

– Хватит, Валя! Не рассказывай такие страшные вещи! Ещё приснятся, – проговорила Халида.

Валя снова закрыла глаза.

– Моё сердце стремится куда-то в невиданные края, девушки, – произнесла она, тяжело вздыхая. – Скучно мне здесь, надоели вышки и факелы – ничего не хочу видеть…

Я знала, что Валентина девушка романтичная, любительница приключений, но что голова её набита такой ерундой, я и мысли не допускала. Если бы ещё в десятом классе или на первом курсе какая-либо девушка высказала подобные мысли, мы, сказав, что у неё закружилась голова от книг, посмеялись бы над ней. Тем всё дело и кончилось бы. Но такая оторванность от земли и жизни, такая беспредметность и вздорность мечтаний у девушки, которая через несколько месяцев должна стать инженером, не могла уложиться в моей голове.