Вскоре после этого разговора мы, человек пятнадцать студентов и студенток, собрались посетить буровую Мамед-оглы. Находилась она далеко, но мы всё же решили идти пешком.

Вышли мы утречком, часов около семи. Солнце ещё не палило, и идти было хорошо. Правда, окружающий нас пейзаж был довольно однообразен: чёрные вышки да белые баки. Всё вокруг пахло нефтью, но мы этого уже и не замечали, так привыкли к запаху нефти.

Шли мы долго, разбившись на группки, разговаривая между собой, и совсем не заметили, как кончился лес вышек, и перед нами распахнулась чудесная степь, просторная, светлая. Пахло уже не нефтью, а цветами, травами. Так и подмывало нас побегать, порезвиться, разуться и носиться босиком, как, бывало, в детстве бегали мы, гоняя гусей.

Вдали показались три деревца. Аллочка сразу же стала посреди дороги в позу и драматическим тоном принялась декламировать:

Мы, смеясь, остановились. Владимир Степанович, осуждая легкомыслие Аллочки, качал головой. Этот старомодный человек так не подходил к широкому раздолью, раскинувшемуся перед нами, что я отвернулась, боясь, как бы он не увидел моей улыбки и не понял, что она относится к нему.

Приблизившись к Аллочкиным «пальмам», мы увидели на них мелкие красные плоды вроде нашей калины. Съедобны они или нет, мы разбираться не стали, рвали ягодки и – в рот! Очень они нам показались вкусными!

Солнце поднималось всё выше и выше. Уже припекало. Мы сели в тени деревьев, чтобы немного отдохнуть. Я села рядом с Мин Ин. Она грызла острыми зубами стебелёк травы и задумчиво смотрела вокруг. В эти дни мы с ней редко виделись, и мне очень захотелось поговорить с ней, тем более, что по дороге она шла всё время со своими земляками, и мы ни на минутку не оставались вдвоём.

– Ты с головой окунулась в работу и совершенно меня забыла, – слегка обиженно сказала Мин Ин. – Я тебя видела с Леной.

– Минаша! – с упрёком воскликнула я. – Разве я тебя могу променять на кого-нибудь, а тем более на Лену?

Лена сегодня не пошла с нами, не захотела. После продолжительной хандры она ожила. Если это не сплетня, она, говорят, познакомилась с одним молодым инженером из треста, и этот инженер будто бы дал ей какую-то идею. Сейчас Лена носилась с этой идеей. Это она мне сама говорила. Хоть мы с ней очень разные и сами знаем это, но все мы учимся вместе, разговариваем, ну и откровенничаем иногда. Лена мне, например, сказала, что Вася ей вовсе теперь ни к чему. Мин Ин знала это, но всё-таки опасалась Лены и не доверяла ей. Когда я как-то спросила Мин Ин обо всём этом, она вместо прямого ответа сказала:

– Лена – коварная девушка.

Но долго побыть нам с Мин Ин вдвоём не пришлось. Подбежала Аллочка и, заявив, что нечего секретничать, вмешалась в наш разговор, который мы, правда, сразу же перевели на другое.

Видя Мин Ин и Аллочку вместе, я всегда задавала себе вопрос: ревнуют они или нет? Если ревнуют, то как это им удаётся так тонко скрывать свою ревность? Ибо внешне они ничем не выдают свои чувства. Но обе они ненавидят Лену и не скрывают это. А ведь Лена очень редко одаривает Васю ласковым взглядом. Что за чудеса, что за тайны девичьей души действуют тут! Может быть, настоящее чувство другого человека, пусть даже направленное на твоего возлюбленного, рождает уважение, а ложное – ненависть? Может быть, то, что Вася говорил мне о Лене, давно знают и Мин Ин, и Аллочка, и потому они так не любят её?

Пока я размышляла таким образом, Аллочка подозвала к нам Васю, сидевшего возле Владимира Степановича. Дубровин подошёл к нам и оделил нас всех троих красными ягодами.

– Ах! – вздохнула Аллочка, кладя в рот ягодку. – Везёт же длинным людям! Они запросто сорвут ягодку, до которой таким коротышкам, как я, и не допрыгнуть, хоть бы всю жизнь прыгали!

Мы с Васей рассмеялись. Мин Ин сидела потупив глаза и лишь улыбнулась. В присутствии Васи улыбка у неё особенная, я много раз замечала это: в ней чувствуется и нежность, и застенчивость, и радость… Такая улыбка делает девушку миловидной, в ней есть истинная красота. Видимо, не одна я замечаю это. Аллочка пытается подражать, но её улыбка холодна и искусственна. Такие вещи нарочно не получаются…

Мы вновь тронулись в путь. Солнце уже палило вовсю. У меня не было шляпы, и мне пришлось, во избежание солнечного удара, покрывать голову газетой. Всё-таки голова у меня разболелась, настроение испортилось, и вся прелесть прогулки по степи для меня исчезла.

Наконец часа через полтора мы добрались до буровой Мамеда-оглы.

Прославленный мастер оказался человеком высокого роста, лет двадцати пяти, черноглазым, с маленькими чёрными усиками. Он любил посмеяться и сразу же стал шутить с нашими девушками. По своей буровой Мамед-оглы ходил в чистом костюме, как гость. Мы попросили его рассказать о скоростном методе бурения и засыпали его вопросами.

– Задавайте вопросы по одному, – сказал он, улыбаясь и поглаживая свои щегольские усики. – Я ведь не лектор. Не особенно верьте и похвалам, которые расточают в мой адрес. Потому что когда хвалят холостых парней, всегда забывают меру.

– А похвалам Музаффара-уста тоже не следует верить? – спросила я.

– Вы были на его буровой?

– Я у него прохожу практику.

– После Музаффара-уста ко мне и ходить нечего. Я ребёнок в сравнении с ним, – сказал Мамед-оглы серьёзно.

Так, мешая серьёзное с шуткой, Мамед-оглы рассказал нам о своём скоростном методе бурения. Он назвал ошеломившие нас цифры проходки на станок-месяц. Потом мы долго ходили с ним по буровой.

– Умный мастер, – шепнула мне на ухо Мин Ин. – Он видит то, чего не видят другие. Смелый. Я сюда приду ещё.

Мы с Мин Ин шли рядом, поэтому я готова поклясться, что этих слов её никто не слышал. Но когда мы все спустились с мостка буровой, Дубровин обратился к Мамед-оглы.

– Вы разрешите нам поработать на вашей буровой?

– Пожалуйста, будем рады, – произнёс Мамед-оглы, окидывая взглядом статную фигуру парня. Тут я взглянула на свою подругу. Её взгляд, брошенный на Васю, был полон благодарности. «Смотрите-ка, они научились понимать друг друга без слов!» – подумалось мне. Затем посмотрела на Аллочку. Её лицо выражало лишь беспечность и усталость.

Домой мы возвращались в хорошем настроении. И вернувшись, сразу бросились в объятия моря.

Когда закатилось солнце и стало смеркаться, мы все собрались в одном облюбованном для отдыха месте, чтобы попеть вместе, потанцевать. Один наш студент хорошо играл на аккордеоне, Чжан Шунь вторил ему на бамбуковой флейте.

В тот вечер Мин Ин надела платье цвета кофе с молоком, которое очень красиво облегало её фигуру. Чёрные лакированные туфли на высоких каблуках делали её ещё стройнее. В такой одежде она выглядела очень миловидной. Особенно изящны были её ноги. Лена, которая гордилась своей холодной как у мадонны красотой, время от времени бросала завистливые взгляды на ножки Мин Ин.

Парни у нас танцуют не все, и потому Мин Ин больше танцевала со мной или с Аллочкой. Из парней она танцевала лишь с Пан Чаном. Но я никогда не видела, чтобы её приглашал Вася. Вообще при посторонних они всегда держали себя как люди весьма далёкие друг другу, и я не совсем понимала причину такого поведения. С Чжан Шунем, к примеру, Мин Ин иногда танцевала, правда редко, но никогда она не сторонилась его. Я невольно задавала себе, как говорится, в тысячу первый раз, один и тот же вопрос: «С кем же из них шутит Мин Ин? И вообще, любит ли она по-настоящему кого-нибудь?»

Надо сказать, что в последнее время Чжан Шунь выглядел опечаленным. И сегодня днём, когда мы шли на буровую Мамеда-оглы, он был грустным, и сейчас невесел. Я отозвала Пан Чана в сторону и спросила:

– Пан Чан, почему Чжан Шунь невесел?

– Хе, – сказал он, играя бровями, – почему о настроении Чжан Шуня ты спрашиваешь у меня? Ты меня спроси, как моё настроение!

Я рассмеялась.

– Я и так вижу, что у тебя настроение хорошее, Пан Чан.

– А видишь, что творится вот здесь? – спросил он, улыбаясь и показывая рукой на грудь. – У меня тут дела ай-яй как плохи!

– Об этом надо сообщить Владимиру Степановичу и пригласить доктора.

– Если этим доктором будешь ты, – пожалуйста.

– Если бы я была доктором, – «кровожадно» сказала я, – я вырезала бы твоё сердце и бросила бы акулам.

Пан Чан сделал вид, что ужасно перепугался, выпучил глаза, замахал руками, как бы говоря «не подходи!» – и попятился назад. А затем «захныкал»:

– Эх, бедный Пан Чан, никто тебя не жалеет! Спрашивают, что случилось с Чжан Шунем. Ничего с ним не случилось, просто влюбился в красивую девушку. Вот и вся сказка!

– Ну, ну, дальше?

– Дальше… всё. А мне что делать? Что делать мне? Привязав на шею петлю, повиснуть на сучке дерева или, захватив камень, броситься в море? Вот какой у меня выбор!

– Пан Чан, говори без шуток! Это же очень важный вопрос. Может, Чжан Шуню надо помочь?

– Прости, Рамзия, вон идёт сам Чжан Шунь. Спроси у него самого. А если захочешь помочь этому бедняге, – Пан Чан, закатив глаза, ударил себя рукой в грудь, – то об этом спросишь меня. Дзайдзе!

Я махнула на Пан Чана рукой и пошла навстречу Чжан Шуню. Он шёл по берегу, держа в руке свою флейту. Я взяла его под руку и предложила:

– Давай прогуляемся.

Он согласился. И мы, на ходу распрощавшись с Пан Чаном, пошли по тропинке вдоль моря. Песня, которую пели ребята, осталась позади.

– Чжан, почему ты такой грустный? – спросила я.

Он попытался улыбнуться как обычно, но эта улыбка лишь выдала его печаль.

Тогда я задала прямой вопрос:

– Виновата Мин Ин?

Он, как бы говоря «да», несколько раз кивнул головой, а затем бросил взгляд на тёмное небо, на звёзды, на ночное море, которое тихо плескалось о берег, шепча камням свою вечную тайну.

– Мин Ин – самая красивая девушка на свете. Нельзя не быть прахом под её ногами, – произнёс он, и я заметила, что голос его дрогнул.

– Ну и прекрасно! Будь прахом, если хочешь! – сказала я. – Но почему ты грустен?

Чжан Шунь, склонив голову, глубоко вздохнул. Значит, Мин Ин не слукавила, говоря, что не любит Чжан Шуня. Тогда из-за кого же она прыгнула со скалы?