Слова Мин Ин: «Ты, Рамзия, ничего не знаешь!», её сумасшедший прыжок со скалы, рыдания на моей груди, конечно, встревожили меня. Но меньше, чем встревожили бы прежде, ибо я сейчас жила совсем другим. В душе моей пела радость. Я влюбилась в труд, окунулась в него, поняла, что он необходим мне как воздух.

Может быть, позже, когда пройдут годы, это чувство остынет, труд станет обычным для меня делом, перестанет быть радостью, праздником. Но теперь это чувство захватило всё моё существо. Ложусь ли я, встаю, еду куда-нибудь или что-либо делаю, я всё время думаю об этом.

Ехать утром на буровую и работать там – для меня величайшее счастье. Уроки, полученные мною в первые дни на буровой, не прошли даром. С каждым днём я всё больше верю в свои силы, просто ощущаю, как расту. Теперь-то уж знаю, что не буду в жизни пустым местом, что мой труд принесёт пользу не только мне, но и другим людям. Возможно, какой-нибудь серьёзный, взрослый, а вернее, равнодушный человек, прочтя эти строки, начнёт смеяться надо мной, назовёт меня глупой, романтичной девчонкой. Если такой человек найдётся, что ж, пусть посмеётся! Да, мы – романтики! И я радуюсь тому, что могу делать что-то нужное, полезное для людей, радуюсь, как радуется ребёнок, впервые вставший на собственные ножки и взявший своими ручонками игрушку. Разве он смешной? Разве его следует упрекать?

Ну, кажется, я отвлеклась…

Музаффар-уста, верно, уже ругает меня. Вчера он сказал: «Рамзия, завтра приходи пораньше, надо поговорить».

Но «экспресс» Мирзы сегодня будто назло чихает всю дорогу, словно в нос ему попал красный перец. Проедет два метра – встанет, ещё два метра – снова остановка. Мирза ругается почём зря, по-азербайджански, конечно. Он вылезает из кабины, откидывает капот, долго копается в моторе, затем с мрачным видом опускает крышку и лезет обратно в кабину. Лицо у него красное, глаза подпухли, видно, вчера изрядно гульнул. Его воркотня злит меня, но одновременно и смешит.

– Мирза, – говорю я, мешая татарские слова с азербайджанскими, – стенки твоего «экспресса» недостаточно толсты. Учти это и не ругайся так громко при девушках!

– Хе, татарка, что ты понимаешь в моих словах?

– Достаточно, чтоб рассказать об этом Лейле!

Лейля – чёрненькая девушка-геодезистка – довольно часто бывает на нашей буровой. Ребята рассказывали, что Мирза в неё влюблён.

Шофёр улыбается на мои слова, качает головой, но автобус идёт быстрее. Когда же мы приезжаем на буровую, Мирза принимается уговаривать меня не рассказывать «чего не следует тому, кому не следует, а то не долго и свадьбу расстроить». Я смеюсь: здорово, видать, парень боится своей Лейли! Обещаю Мирзе, что всё останется при мне, и бегу на буровую.

Поздоровавшись со всеми, я тихонечко, этакой кошечкой, приближаюсь к Музаффару-уста. Я всё ещё чувствую неловкость перед ним из-за того самого происшествия.

Музаффар-уста сегодня мрачен, здоровается он со мной молча, кивком головы. Тут я замечаю, что и все остальные на буровой чем-то озабочены. Видимо, что-то не ладится с бурением. Помбур бегает, с лица ручьём течёт пот. Музаффар-уста же спокоен, ни на кого он не кричит, даёт указания в основном жестами, медлительными, величественными… И это настораживает. Глаза Музаффара-уста под седеющими густыми бровями сузились. Они будто сами буравят глубину, вглядываясь и желая разгадать причину заминки: почему турбобур вращается на одном месте? Попало ли долото в твёрдый пласт? Или, может, сломалось?

Прошло немало времени, пока всё наладили, и тогда мастер позвал меня к культбудке, где сам уселся в тени.

– Поняла, что произошло с турбобуром? – спросил он меня ласково.

Я сказала, что долото попало в твёрдый грунт, но как об этом догадался Музаффар-уста, мне было непонятно.

Старик улыбнулся в усы. В этой его полной достоинства улыбке была вера в себя, удовлетворение своей смекалкой и неприкрытая гордость. Я смотрела на него с восхищением. Что ж, он имел основание гордиться собой. Почти полувековой трудовой путь его пролегал не по устланным коврам и засыпанным цветами дорогам. Старику пришлось шагать по довольно-таки крутым перевалам. Недаром большая борода его была седа, загорелое лицо испещрено морщинами, а пальцы на тяжёлых руках искривлены! Много пришлось преодолеть ему препятствий, пролить пота и приложить сил во имя любимого труда! Празднуя победу, он не шумел на весь мир, а тут же, без суеты, брался за следующее дело. Не могу сказать, часто ли, долго ли он радовался, но знаю, что когда его посещала радость, она была глубока, ну как те скважины, что он бурил!

Музаффар-уста погладил меня по спине, как бы утешая: «Поживёшь с моё, поработаешь столько же и ты станешь понимать!» – и принялся объяснять, как же всё-таки разобраться, когда турбобур сломан, а когда виноват грунт.

Я записывала каждое слово мастера. Музаффар-уста смотрел на мою толстую тетрадь, и когда я поднимала голову, то видела в его глазах уважение к этому моему труду. По правде говоря, меня даже удивило, что человек с таким большим жизненным опытом смотрит на тетрадь совершенно неопытной студентки с таким умилением. Будто угадав мои мысли, Музаффар-уста проговорил:

– Пиши, пиши, дочка, не ленись. Написанное на бумаге, как и высеченное на камне, не пропадёт. Не запишешь – умру, и всё, что знаю, унесу с собой!

Вот в чём дело! Оказывается, Музаффар-уста радуется не моей тетради, а тому, что мысли, выношенные долгой трудовой жизнью, будут закреплены на бумаге, будут жить, не забудутся!

Неподалёку от нас на брёвнах сидят два парня и с увлечением спорят о знаменитых азербайджанских певцах – Рашиде Бейбутове и Бюль-Бюле. Один утверждает, что Бейбутов современнее, а другой хвалит задушевность Бюль-Бюля: некоторые песни он так исполняет, что слушателей прошибает слеза.

Я прислушиваюсь к их спору. Мне тоже очень нравится, как поёт Бюль-Бюль, я не раз слушала его по радио. Его песни, то сердечные, то насыщенные народным юмором, правда, великолепны. Недаром Бюль-Бюля знают по всей Советской стране и зовут «соловьём Азербайджана»…

Музаффар-уста не одобряет, что я отвлеклась.

– Песни пусть изучают певцы, – ворчливо говорит он. – Нефтяник – не тот человек, что заставляет петь соловья у себя во рту. Нефтяник должен знать недра. Он должен разбираться в премудростях земли. Вот сейчас я вспомнил… запиши-ка… Однажды на пятьсот тридцать… – Музаффар-уста остановился и, взглянув на Арона, спросил: – Наклонное… это на какой буровой, а, Арон?

– На пятьсот тридцать третьей, уста.

– Да, правильно. На пятьсот тридцать третьей буровой, дочка, произошло, значит, однажды такое… Потребовалось бурить скважину не прямо, как всегда, а чуть наклонно… Вот так, – он чертит на песке сперва вертикальную линию, а потом чуть наклонную. – Прямое бурение скважин идёт с того самого дня, как люди стали впервые добывать нефть. А наклонное бурение – дело новое, как и двухствольное… Так вот. Мне говорят: «Брось, Музаффар-уста, из этого дела ничего не получится, такого не было видано никогда, ничего и не получится». «Если не было, – говорю, – так будет! Не видано – так увидим! Смелым сам бог помогает!»

И Музаффар-уста, покручивая кончики усов, не спеша рассказывает мне, что было «увидено». Нет, наш мастер не безрассудный человек, легкомысленно полагающийся на «авось». Все его «секреты», все его достижения точно рассчитаны, теоретически обоснованы. Меня поражает, как это старик, не знакомый с высшей математикой, так точно ведёт свои расчёты.

Я пишу, пишу… Наконец Музаффар-уста поднимается с места и спрашивает:

– Записала? Ну и прекрасно. На сегодня хватит. Нельзя и работу забывать.

Назавтра всё повторяется. Музаффар-уста не спеша рассказывает мне, а я записываю. И с каждым днём в моей толстой тетради становится всё больше исписанных страниц.

С особой гордостью Музаффар-уста рассказывает мне о своём бывшем ученике, ныне знатном бакинском бурильщике Мамед-оглы, и советует обязательно побывать на его буровой.

– Достоинство мастера, доченька, определяют по его ученику. Когда ты съездишь к Мамед-оглы и посмотришь на его работу, только тогда ты поймёшь меня. Мамед-оглы работает скоростным методом. Да, что делать, он обгоняет и своего учителя! Но я им горжусь.