Вот и верь весне! В конце апреля вдруг завернули холода. Выпал снег. На деревьях и кустарниках уже начали было зеленеть набухшие почки, теперь они наглухо закрылись. Ручьи почти перестали журчать и звенеть, текли совсем вяло, а некоторые подёрнулись ледком. Люди, снова в зимней одежде, проходят по улицам городка чуть ли не рысцой. Лица у всех серые, скучные. Да и чему радоваться? Пронизывает холодным ветром, под ногами чавкает и хлюпает оттаявшая в полдень грязь. Легковые машины норовят ездить только по центральным, мощёным улицам, если же свернёшь куда-нибудь в переулок, можно завязнуть. Порой не поймёшь, что падает с неба – то ли снег, то ли дождь. Будто и не весна на дворе, а хмурая, мрачная осень.

Так тянулось два-три дня. Наконец-то перестало моросить. Воздух не сразу прогрелся, но небо всё же очистилось и к середине дня появились проблески солнца. Молодёжь хоть и вздрагивает, но предпочитает одеваться по-весеннему.

Гаухар и Миляуша сегодня вместе вышли из школы. Теперь это случалось не так часто: то Миляуша задержится, поджидая Вильдана, то Агзам позвонит Гаухар и попросит уйти пораньше. Но сегодня подруги вместе. Сперва их сопровождала ватага учеников из класса Гаухар, потом ребята разбрелись по переулкам.

– Они за тобой как цыплята, – говорит Миляуша.

Раньше она, сказав шуточку, непременно рассмеялась бы громко. А сейчас поди ж ты, только улыбнулась, да и улыбка какая-то грустноватая. Гаухар не удивляется такой перемене – ведь Миляуше скоро предстоит стать матерью. Гаухар смотрит на неё уважительно, возможно, даже с некоторой завистью. Сама-то она не один год была замужем, но чувства материнства так и не испытала. Первое время невольно поглядывала в магазинах на детские вещички, слыша, как что-то неизъяснимо нежное подступает к сердцу, а потом всё постепенно забылось, должно быть, примирилась, что это счастье не для неё. Даже сейчас, видя задумчивость и мягкость на лице Миляуши, она чувствует, что собственное её сердце бьётся сильнее.

– Что ж поделать, – ответила она Миляуше. – Если не дано самой испытать полную радость, надо хоть кусочком чужой довольствоваться. – Она чуть покраснела от своего признания. – Вот, глядя на тебя, по-хорошему завидую. Правда, Миляуша, правда! Ты ведь скоро будешь нянчить своего ребёнка…

– Ох, не знаю как! – глубоко вздохнула Миляуша. – Я чего-то боюсь. И Вильдану признаюсь в этом. Он успокаивает меня, тогда мне вроде бы легче. Дома я часто ловлю себя знаешь на чём? Тяну всё один и тот же мотив. Вдруг спохвачусь: «Что это за песенка привязалась?» Оказывается, «Колыбельная». – Миляуша нерешительно улыбнулась. – Сказать, что я поглупела, наверно, было бы слишком. Во всяком случае, какие-то странности появились у меня.

Им хотелось наговориться вдоволь. Женщина, собирающаяся стать матерью, вероятно, становится особенно словоохотливой. Гаухар умеет слушать. А Миляуше именно это и нужно. Она попросила:

– Если у тебя есть время, проводи до автобуса. Сегодня Вильдан не может встретить меня у остановки. Обычно он волнуется: при посадке – как бы не толкнул кто меня, а когда схожу, не упала бы с подножки. Чудные эти мужчины.

Лёгкий смешок Миляуши выдаёт, что она не перестала быть довольной своим мужем. Вильдан такой отзывчивый и старательный. Вот вчера Бибинур-апа попросила его об одном деле. Так он и не подумал отказаться. Скоро Гульсум-апа, преподавательница татарского языка и литературы, уходит на пенсию. В школе состоится вечер, посвящённый проводам пенсионерки. Вильдан должен сделать небольшой доклад о педагогической деятельности Гульсум-апа, – он и сам когда-то был любимым учеником этой преподавательницы. Ему же поручили составить адрес пенсионерке, собрать подписи. Вот Вильдан и хлопочет.

Затем Миляуша как бы по секрету сообщила, что классы Гульсум-апа собираются передать Гаухар, – ведь никто не сомневается в том, что она благополучно сдаст экзамены в институте и получит диплом, дающий ей право вести старшие классы. Гаухар, конечно, было приятно, что Бибинур-апа думает о ней. Всё же ответила озабоченно:

– Разумеется, Миляуша, всё это лестно мне. Но государственные экзамены… – Она не удержалась от вздоха. – Я вроде бы старательно готовлюсь, а всё же на душе неспокойно.

– Да, да! – поспешно согласилась Миляуша. – Я знаю, сдавать экзамены – дело не лёгкое… – Она выбрала местечко, чтобы удобнее было перешагнуть канаву. – Но ты не опускай голову. Я уверена – всё будет хорошо. Что касается твоей будущей работы со старшими классами, Гульсум-апа с радостью поможет тебе освоиться.

– Спасибо ей. Но мы мало знакомы с ней.

– Довольно и того, что я достаточно с ней знакома, – улыбнулась Миляуша. – Всё будет в порядке…

– А как у тебя с Агзамом-абы? – помолчав, вкрадчиво спросила она. – На днях мы с Вильданом видели вас вдвоём. Я тебе откровенно скажу… вы словно созданы друг для друга!

– Полно тебе, Миляуша…

– Ну уж, Гаухар, в любви нельзя быть настолько предусмотрительной, чтобы измерять её до последнего миллиметра. Надо позволить себе немного и безрассудства. Вот послушай, как было у нас с Вильданом…

Хотелось улыбнуться, слушая самоуверенные рассуждения младшей по возрасту подружки, – она и замужем-то без году неделя, – но Гаухар сохранила полную серьёзность на лице.

– Ты – другое дело, Милуяша. Но с меня уже слетела былая безоглядность. Если бы я и захотела быть «немного безрассудной», всё равно не смогла бы. Я не говорю, что Агзам не нравится мне. Однако мы… Вообще мы не из тех людей, которые быстро решают. Не забывай – Агзам пережил тяжёлую семейную драму… Может статься, поговорим и разойдёмся.

– Нет, нет! – запротестовала Милуяша. – О вас уже, знаешь…

– Что бы там ни говорили, всё это не больше, чем пересуды. Чужая душа – потёмки, Миляуша. Тем более в таких деликатных делах.

– А по-моему, тут и мудрить нечего! – горячилась Миляуша. – Однажды мой Вильдан зашёл домой к Агзаму-абы. Он, случается, зазывает его к себе, чтобы побеседовать о школьных делах. И вот Вильдан говорил мне, что на столе у Агзама-абы стоит твой портрет. Замечательный портрет! И Агзам то и дело поглядывал на этот портрет. Правда, ничего не говорил, только поглядывал. Но ведь наш заведующий районо скуповат на разговоры.

Автобуса всё ещё нет. Впрочем, молодые женщины и не замечают, как идёт время. Только Гаухар немного беспокоится, не тяжело ли стоять Миляуше. Лучше бы, конечно, сесть, да ведь в Зелёном Береге ещё не на каждой автобусной остановке скамейки.

– О портрете я до сих пор ничего не знала, – ответила Гаухар. – Наверно, он и в самом деле стоит на столе у Агзама… Что сказать по этому поводу?.. Конечно, трогательно. Но каждый до дна выпил свою чашу горечи. Первая любовь, безграничная вера друг в друга, надежда на бесконечное счастье с любимым человеком – всё это было пережито в своё время. И всё развеялось, улетучилось. У Агзама одна причина, у меня – другая. Не в этом дело. Главное – не вернуть юности, свежести чувств. Тут уже ничего не поделаешь, Миляуша. Время не пойдёт вспять. Надо смотреть на жизнь трезво, брать от неё только то, что есть.

– Ладно, не морочь голову всякой ерундой ни мне, ни себе. Давно ли ты говорила мне, что словно летаешь по воздуху, а не ходишь по улицам Зелёного Берега. Забыла? Так я напомню… Вот, наконец, и автобус идёт. Вы с Агзамом никуда не решили ехать после окончания занятий? Небось, уже заказали путёвки?

Мы-то, ясно, останемся дома. Малыш ещё не родился, а уже заставляет считаться с собой.

Миляуша говорила то озабоченно, то посмеиваясь, и Гаухар любопытно было наблюдать смену её настроений. В этом угадывалась прежняя, неизменная Миляуша.

Прощаясь, они расцеловались. Гаухар помогла подружке сесть в автобус, помахала ей рукой.

Оставшись одна, Гаухар огляделась. Куда бы теперь направиться? Домой что-то не очень тянет. Надо воспользоваться случаем, заглянуть в книжный магазин. Это совсем близко.

Магазин недавно отремонтировали, он стал просторным, для каждого отдела выделен свой уголок. Словом, магазин как в большом городе. Осмотрев стенды, она купила томик понравившихся стихов и недавно вышедший роман. Прежде, в Казани, она следила за литературными новинками, а в Зелёном Береге долго не решалась обзавестись библиотечкой: вдруг по тем или иным обстоятельствам опять придётся переезжать. Лишний багаж – лишние хлопоты. Но теперь она перестала думать о возможном отъезде и понемногу стала покупать всякие необходимые в быту мелочи. В ней словно было два человека: один покупал, другой старался не замечать этого. Вот и сегодня она забежала ещё в два-три магазина, и в руках оказалось несколько свёртков с покупками.

Домой возвращалась пешком. Ей стало жарко, лицо разрумянилось. Когда открыла калитку, с трудом перешагнула через порог.

Тётушка Забира, увидев её, так и всплеснула руками:

– Ой, да ты прямо горишь!

– Еле дошла, тётушка Забира, думала, руки оторвутся. Человека разбирает жадность, и то ему хочется, и это. Как тут удержаться, чтобы не купить? Пожалуйста, возьми вот этот свёрток.

Они вошли в дом. В комнатах вымыты полы, всюду чисто, свежо.

– Ай, тётушка Забира! – упрекнула Гаухар. – Меня ругаешь за свёртки, а тебя бранить некому. Вдвоём было бы куда легче вымыть полы. Одна-то небось намоталась.

Тётушка Забира только махнула рукой:

– Чтоб у меня гостья да мыла полы! Этого ещё не хватало! Слава богу, руки-ноги у меня целы.

После уборки в доме стало как бы светлее и просторнее. И на душе у Гаухар свободно, легко, хотелось улыбаться, говорить и думать о приятном… Значит, на столе у Агзама стоит в рамке её портрет… Вот интересно – откуда Агзам раздобыл его? Ведь она не дарила ему фотографии. По давней народной традиции, подарила фотографию, – значит, готовься к свадьбе. До конца занятий в школе и государственных экзаменов в институте об этом и думать нечего. Пусть люди, даже такие друзья, как Миляуша, говорят, что им угодно… И всё же она чувствовала – в душе поднимается нечто похожее на весенний ветер, которому нет преград. Она ведь не слепа и не глуха, она гораздо яснее, чем кто-либо другой, видит, как относится к ней Агзам, как звучит его голос, когда он говорит с ней. И своё отношение к Агзаму она тоже знает.