Теперь у Гаухар появилась новая забота. Она не раз говорила с директором школы, просила принять участие в судьбе девочки. Бибинур уже слышала о смерти дедушки Рами, но о безобразной выходке Талии, ускорившей смерть почтенного старика, она впервые узнала от Гаухар и, конечно, сильно разгневалась.

Но что можно было поделать? Свидетелей хулиганского поведения Талии не было. Да и какое значение имели бы сейчас эти свидетели? Дедушка Рами схоронен, установить, что Талия довела его до сердечного припадка, нельзя. И опять же – что это могло дать? Дедушку Рами не воскресишь. А вот забота о Зиле – это главное.

Условились на том, что первое время Зиля после уроков будет заходить к Гаухар. Но как быть с дровами и обменом квартиры? Тут Бибинур развела руками:

– Я знаю, Гаухар, с дровами в городе трудно, а острота квартирного вопроса понятна вам и без моих объяснений. Просто ума не приложу, как быть.

– Что ж, – решила Гаухар, – попробую взять всё на себя. Начну с малого. Свет, как говорится, не без добрых людей, авось помогут.

Бибинур пожелала ей успеха. Что она ещё могла сказать?

На следующий день, оставив Зилю на попечение тётушки Забиры, Гаухар отправилась в больницу, где мать Зили работала уже несколько лет.

Заместитель главного врача по хозяйственным делам сперва встретил Гаухар приветливо, но в дальнейшем разговор с ним оказался не из лёгких.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Рад познакомиться с вами, учителя не очень-то часто наведываются к нам. Чем могу быть полезен? – говорил он и хитровато прищуривал глаз, словно хотел учуять, чего хочет посетительница.

Гаухар напомнила ему о матери Зили, далеко не первый год работающей в больнице, сообщила о постигшем её семейном горе.

– Как ни стар был дедушка Рами, всё же помогал своей вдовой невестке по хозяйству. Теперь эта бедная женщина осталась одна с малолетней дочкой на руках. Домишко у них ветхий, изо всех углов дует ветер. А тут, ко всем бедам, дров нет ни полена. И с улучшением жилища дело тянется без конца…

– К сожалению, вряд ли чем сумеем помочь, – перебил завхоз, поняв, куда клонит учительница. – После смерти деда мы оказали нашей работнице кое-какую помощь. Сами знаете, возможности у нас весьма скромные, что касается дров… – Тут он помолчал, потрогал двумя пальцами кончик носа. – В этом году у нас в больнице положение с дровами весьма трудное. Даже палаты отапливаем очень экономно. Уж не знаю, как… – Но, заметив, что просительница собирается энергично возражать, пошёл на уступки: – Думаю, что больше кубометрика не сумеем выделить.

– Но ведь сейчас только начало февраля, – напомнила Гаухар, – надолго ли ей хватит этого кубометрика?

– Вот уж не знаю. Мы исходим из наших возможностей.

– Я думаю, что, исходя из возможностей, найдёте кубометра три-четыре. Ведь эта женщина работает в больнице не покладая рук.

– На работу её мы не жалуемся, потому и делаем всё, что можем.

– Всё же я думаю – это не последнее ваше слово. Надеюсь, мне не придётся беспокоить по такому маленькому делу заведующего райздравотделом.

Что-то вроде улыбки мелькнуло на лице завхоза.

– Я вижу, вы настроены воинственно. Если бы я мог, дал бы и десять кубометров… Ладно, может, придумаем что-нибудь. Завтра, самое позднее – послезавтра подвезём дровишек.

– Большое спасибо. А что вы думаете насчёт жилья вашей работницы? Ведь в дырявой хибарке ютится.

– Это уж не от нас зависит, – сухо ответил завхоз. – Мы со своей стороны ходатайствовали. Документы передали в горсовет. Вам не мешало бы поторопить председателя исполкома.

Гаухар ничего не оставалось, как на следующий день направиться в городской Совет. Председатель внимательно выслушал её. Да, заявления гражданки Рамиевой и ходатайство больницы он читал. Но, признаться, не помнит, чем кончилось дело. У него десятки таких заявлений. Впрочем, можно подробно ознакомиться с вопросом.

Он нажал кнопку, вызвал секретаршу, велел принести папку с документами Рамиевой. Через каких-нибудь десять минут он уже листал бумаги, подшитые в папке.

– Мы сейчас постепенно переселяем тех, кто живёт близко к реке и обычно страдает от весеннего наводнения. Люди не очень-то стремятся строить себе жильё, хотя мы и отпускаем им стройматериалы. Большинство требуют квартиры от государства… Да, да, я вижу, положение у Рамиевой нелёгкое: заработок у неё небольшой, на свои средства не сможет отремонтировать избушку, муж погиб от несчастного случая на стройке… Вполне согласен с вами, она имеет право получить квартиру… Но пока не могу обещать что-либо конкретно. Буду иметь в виду. Заходите, звоните.

Сетовать на невнимание председателя было нельзя, но и на благоприятный исход дела в ближайшее время трудно надеяться.

Гаухар невольно подумала об Агзаме Ибрагимове. Что, если она обратится к нему? Ведь он, кажется, член горисполкома. Сейчас он в командировке, придётся подождать возвращения.

На обратном пути решила завернуть к Рамиевой. Вчера мать Зили жаловалась: «Нынче истоплю печку, приготовлю обед, а завтра не знаю, что и делать…»

Ещё издали Гаухар увидела ворох дров возле знакомой избушки. Она облегчённо вздохнула: «Всё-таки привезли! Значит, у больничного завхоза есть сердце в груди!»

Вдова Рамиева, одетая в старую стёганую телогрейку, с таким видом стояла возле дров, словно склад караулила. Растроганная чуть не до слёз, она благодарила Гаухар.

– Покойный дедушка Рами говорил, что учителя часто советуются с ангелами. Должно быть, так оно и есть. Не правда ли, Гаухар?

– Не знаю, мне не доводилось советоваться с ангелами, – не скрывая улыбки, ответила Гаухар и кивнула на дрова: – Кажется, не жаркие, осиновых много.

– Э-э, Гаухар, дарёному коню в зубы не смотрят. У нас в больнице такие же. Наш завхоз спрашивает: «Близкой ли родственницей приходится тебе учительница и нет ли у неё знакомых в здравотделе?» Говорю: «Близкая. Ведь она учит мою дочь…» Уж не знаю, Гаухар, какие ключи ты подобрала к сердцу этого человека?

– Он же не своё даёт, – заметила Гаухар.

– Э-э, когда просишь, мало думаешь о том, кому принадлежит добро. Дали – спасибо, не дали – от ворот поворот. Вот и всё. Сейчас затопим печку и разогреем горячими угольками самовар.

Вопреки опасениям Гаухар, дрова горели дружно, сухо потрескивая. А вот и самовар зашумел.

– Особых угощений у меня нет, – говорила мать Зили, – но если бы ты, Гаухар, выпила с нами стаканчик чаю, мы были бы очень рады. Правда, Зиля?

Перед тем, как идти сюда, Гаухар успела перекусить дома, да и Зилю угостила. Но от чашки чая не отказалась. Увидев, что учительница снимает шубку и вешает на крючок, Зиля даже в ладоши захлопала. А её мать уже накрывала стол и бегала так быстро, что концы платка и подол платья у неё взвивались, как на ветру.

Отхлёбывая горячий чай, Гаухар рассказала о своём посещении председателя горисполкома.

– Вот если б к Первому мая дали вам комнату в новом доме, жизнь у вас совсем бы наладилась. Да, чуть не забыла: если вы согласны, Зиля с завтрашнего дня может находиться с двух до четырёх часов в интернате, там, где живёт Акназар.

– Хочу, Гаухар-апа, хочу! – радостно воскликнула девочка.

– Ну вот уж, ребёнок и есть ребёнок, – радуется чужому дому. Тысячу раз спасибо тебе, Гаухар!

Когда Гаухар уходила от Рамиевых, уже стемнело. Ничего особенного вроде бы и не сделала она сегодня, и всё же ей хотелось улыбаться. Но больше всего она была благодарна Бибинур, выхлопотавшей для Зили местечко в интернате. А сама-то девочка вон как обрадовалась… Она понимает, что не постоянно будет жить там, а всего лишь два часа в день. Вообще-то девочка с тяжёлым чувством открывает чужую дверь, даже к тётушке Забире идти стесняется. Отчего это? Ведь Зиля знает, что тётушка Забира всегда рада ей. И всё же… А вот в интернат Зиля готова идти без малейшей неловкости. Не исключено, что она как-нибудь по-своему всё же понимает общественные начала жизни в интернате.

Через какие-то два-три дня утром, направляясь в учительскую, Гаухар увидела в коридоре Зилю с Акназаром. Они увлечённо разговаривали о чём-то необычайно интересном для них. При виде Гаухар оба смутились и словно бы виновато поздоровались. Гаухар сделала вид, что ничего не заметила, и приветливо ответила им. Быть может, через какое-то время дружба их сама собой угаснет, а может быть, перерастёт в другое, более сильное и сложное чувство. Учительница не имеет права оставаться слепой, равнодушной или предвзято настроенной к отношениям ребят между собой, но, не переставая быть наблюдательной, она должна сохранять величайший такт.

Зиля словно расцвела за эти дни, к ней вернулись прежняя живость и бойкость. Что повлияло на неё? Должно быть, то время, которое она проводит в интернате, избавленная от страха в пустой избе.

В домах уже зажигался свет, когда Гаухар возвращалась из школы. Окна тётушки Забиры тоже освещены. Кто-то вроде бы ходит в большой комнате. Кто это мог быть? Сквозь подмёрзшие стёкла трудно разобрать. «Уж не Агзам ли?» – мелькнуло мгновенно. Что случилось с Гаухар! Она и сама не заметила, как участились шаги её и как разгорелось лицо.

Едва вошла в сени и открыла дверь в кухню, как послышался голос тётушки Забиры:

– Кто там гремит щеколдой? Это ты, Гаухар?

– Гремлю-то я, а кто ходит у нас в горнице?

– Чужого никого нет, – ответила Забира. – Заходи скорее в дом, Гаухар, не остужай воздух.

Агзам действительно ходил из угла в угол по горнице. Одну руку держит в кармане брюк, другую сунул за поясной ремешок. Он быстро повернул голову на скрип двери.

Гаухар, румяная с мороза, улыбчивая, протянула ему руку.

– У нас, оказывается, гость! Давно ли вернулись из командировки? Удачно ли съездили?

Бывает, важны не слова человека, а тон, каким они сказаны. Услышав весёлый, немного вызывающий голос Гаухар, Агзам как-то просветлел, тоже заулыбался, словно сразу освободился от какой-то тяжести в душе. Он пожал её руку и чуть дольше принятого задержал в своей широкой ладони. Гаухар позволила ему эту маленькую вольность, – во всяком случае, не отнимала руку.

– Тётушка Забира, смотрите, Агзам похудел, не правда ли?

– Да, он, оказывается, хворал.

– Хворал? – переспросила Гаухар, в голосе её послышалось что-то вроде упрёка. – Должно быть, простудился, не смотрел за собой?

– Уже прошла хворь, – оправдывался Агзам. – Сама-то здорова ли? Как с экзаменами?

– Я уже давным-давно приехала из Казани. Работаю. И с экзаменами хорошо. Спасибо.

Гаухар сняла пальто. Агзам впервые увидел её в красивом тёмно-вишнёвом шерстяном платье, сшитом в талию, с поясом.

– Гаухар, как лучше, – осведомилась Забира, – сперва пообедаем или перед едой чаю попьём?

– Давайте спросим гостя, тётушка Забира. Вы, Агзам, как хотели бы?

– Что вы, право, церемонию разводите! Кто из нас только что с работы пришёл – вы или я?

– Тогда, тётушка Забира, сначала покорми нас, а потом чайку попьём. Гость видишь какой скромный, только и знает подпевать хозяевам.

Показалось Агзаму или на самом деле было так – Гаухар вроде бы с особыми интонациями произнесла эти два слова: «покорми нас». Должно быть, об этом и думал Агзам, пока Гаухар мыла руки. Его вывел из задумчивости всё тот же загадочный голос Гаухар:

– Хотите помыть руки?

– Ну конечно, отчего же не помыть.

Трудно сказать, что это было, обед или ужин. Но за столом было хорошо, весело. Гаухар подзадоривала гостя колкими замечаниями. Он довольно удачно отшучивался. А в общем с аппетитом выхлебал суп и съел изрядный кусок мяса.

Гаухар подробно рассказала о посещении больницы и горисполкома, как она добилась того, что председатель велел разыскать документы вдовы Рамиевой, ознакомился с ними. Всё же Гаухар не уверена, что делу дадут ход.

Агзам с полуслова понял, что требуется от него.

– Я займусь этим.

– Уж пожалуйста! – вставила своё слово тётушка Забира. – Радости-то сколько будет у вдовой женщины!

Гаухар и Агзам нечаянно переглянулись, и, наверно, эти встретившиеся взгляды одновременно вызвали у них улыбку. Вероятно, не было бы ни этих взглядов, ни улыбок, если б сердцу Агзама каким-то образом не передались тепло и радость другого сердца.

– Вы, наверное, обиделись на меня, – вполголоса сказала Гаухар, дождавшись, когда тётушка Забира вышла на кухню.

– Когда? Да и за что? – так же негромко спросил Агзам.

– Я ведь тогда приезжала на аэродром… успела добежать до взлётной дорожки. Но самолёт уже тронулся с места, – объясняла Гаухар.

– А я смотрел в окно самолёта, но так никого и не увидел.

– И, должно быть, настроение у вас было не из лучших?

– А вот сейчас будто солнце взошло.

– Это правда? – спросила Гаухар почти шёпотом.

– Ну, сейчас не тот разговор, чтоб давать ложную информацию.

Гаухар не удержалась от смеха:

– Ты считаешь, что для такого разговора подходит язык официальных бумаг?

– Ты же знаешь, Гаухар, я сижу в канцелярии.

Так, почти не заметив, они впервые внезапно сказали друг другу «ты».

– Тебя не было здесь, а я, вернувшись в Зелёный Берег, несколько дней испытывала такой душевный подъём, будто перенеслась в какой-то другой, волшебный, что ли, мир. – Ей очень хотелось, чтобы Агзам понял, как ей было хорошо.

– А сейчас ты вернулась на грешную землю? – быстро спросил он.

– Нет, мне и сейчас хорошо. Но я хотела сказать… Ведь тогда только вернулась из Казани, сдала экзамены… Ну, и словно тяжёлая ноша упала с плеч…

– Очень тяжёлая была ноша? – спросил Агзам, не поднимая глаз.

Она отлично поняла двойственный смысл вопроса: ведь Зелёный Берег – всего лишь районный центр, здесь наверняка не только тётушка Забира и Бибинур-апа осведомлены о личных делах Гаухар. Зная это, она незамедлительно ответила:

– Да, не из лёгких был груз.

Теперь Агзам решился взглянуть на неё краешком глаз и даже улыбнулся слегка. Он уже и раньше отметил про себя: если Гаухар сама призналась, что приезжала в аэропорт, так это неспроста. Ах, как жаль, что он не знал об этом раньше! А больше всего жаль, что Гаухар не успела тогда подбежать к самолёту! Ведь говорят, что папоротник цветёт раз в сто лет и тот, кто увидит этот цветок, будет очень счастлив. Помнится, в детстве он не раз искал этот папоротник в знакомом глухом лесу. А когда подрос, стал смелее – даже ночью ходил в лес с той же целью… Да, он не застал минуту расцвета. Но разве это лишает его заслуженной доли счастья? Ведь он всё же искал папоротник!

Тут Гаухар начала рассказывать подробно, как проходили у неё экзамены. Ему было интересно слушать это, не менее интересно, чем вспоминать древнее поверье о папоротнике.