Если не хмурясь взирать на окружающий нас мир, то следует признать: он величествен и прекрасен. Это старая истина. Но чтобы убедиться, насколько она справедлива, человек должен не только воспринять её разумом, но и собственным сердцем.

Однажды утром, торопясь на работу, Гаухар невольно остановилась, изумлённая зимней красотой одного из уголков Зелёного Берега. До сих пор она почему-то мало обращала внимания на этот зимний наряд природы, в котором простота сочеталась с тихой торжественностью. «Как же это так, – недоумевала она, – я пытаюсь рисовать и в то же время почти равнодушно прохожу мимо этих сказочных картин? Значит, я не достаточно одарена хотя бы для того, чтобы стать художником-любителем», – с некоторой грустью подумала она.

И не впервые она так критически подумала о себе. «Но, может быть, излишние сомнения и мешают развернуться моим способностям? Может, надо проявлять больше смелости? – пыталась она защитить себя от собственных нападок. – А что, если вернуться сейчас домой, взять мольберт и палитру да прийти сюда? Давненько я не бралась за кисть…»

– Прийти сюда? – уже вслух рассуждала она. – А школа, ребята? Кто вместо меня проведёт нынче уроки? Да если бы и нашёлся сейчас такой человек, разве я отдала бы ему свой класс, своих учеников?! Нет уж, видно, нельзя разбрасываться, хвататься за то и за другое.

Без всякого насилия над собой, увлечённо она отдаёт ребятам очень много времени. Они окружают её в классе, сопровождают на улице…

Восприимчивые, весёлые, непоседливые крепыши! На уроках в наиболее удачливые часы они способны понять тебя с полуслова. Стоит обвести класс строгим взглядом, сейчас же все притихнут, только глазёнки поблёскивают. На переменах выбегут гурьбой из школы, возятся в сугробе, как медвежата, хохочут… Разве всё это менее увлекательно, чем рисование?!

Но тут снова мелькают противоречивые мысли. Неужели одно мешает другому? Хотя бы самое первичное художественное воспитание разве не обогащает человека? Невозможно забыть того, как увлечённо Акназар разглядывал её рисунки. И если она признается кому-то, что порой, проводя урок в классе, чувствует такой душевный подъём, будто стихи читает или слушает музыку, разве о ней подумают: «Пропала Гаухар для школы»?

Почему бы в свободное время ей всё же не заниматься рисованием?..

Кстати, если посмотреть со стороны, – как она проводит дома это свободное время? Включает радио, слушает музыкальные и литературные передачи. Иногда читает. И, пожалуй, чаще всего беседует с тётушкой Забирой, удивляясь природному её уму, житейскому опыту. Право, можно бы выкраивать какие-то часы для кисти и мольберта…

А в общем трудно одной разобраться во всём. С Миляушой, что ли, посоветоваться? Ей не до того – слишком занята собой, Вильданом, устройством своего быта. И Бибинур-апа вряд ли поймёт её, – чего доброго, может подумать, что она начинает тяготиться школой.

Гаухар уже наперёд знает потаённую свою мысль: неплохо бы с Агзамом посоветоваться. Оказывается, она только в прятки играла с собой, отыскивая советчика.

Агзама Ибрагимова она ещё ни разу не видела после случайной и даже вроде бы ненужной встречи в Казани. Она слишком занята была экзаменами и нервничала в ожидании объяснений с Джагфаром. Уж не обиделся ли Агзам? Не отдаляется ли от неё?.. Что-то похожее на испуг шевельнулось в мыслях. На днях Миляуша случайно обмолвилась о какой-то командировке Агзама. Но в ту минуту Гаухар была занята чем-то другим и не приняла во внимание этих слов Миляуши. А почему бы не обратиться к Бибинур-апа, она-то наверняка знает, где сейчас заведующий районо.

Конечно, она знает.

На следующий же день Гаухар, улучив минуту, с невинным видом и как бы полушутливо обратилась к директору:

– Бибинур-апа, у меня, можно сказать, ответственное поручение. Моя тётушка Забира места себе не находит: «Где Агзам Ибрагимов? Что с Агзамом? Бывало, чуть не каждый вечер навещал, а тут сколько времени глаз не кажет».

Хитрость Гаухар шита белыми нитками. Но Бибинур-апа, деликатная женщина, и виду не подала. Только выражение её больших усталых глаз чуть потеплело. Почти равнодушно она ответила:

– Можешь успокоить свою Забиру, ничего не случилось с Агзамом. Он обследует некоторые сельские школы. Через неделю, а то и меньше должен вернуться.

И всё же не удержалась мудрая Бибинур-апа, по-прежнему почти безразлично спросила:

– Может, у тебя к нему дело есть?

Гаухар вдруг рассмеялась.

– Я же говорю – тётушка Забира скучает.

И как ни в чём не бывало Гаухар направилась к себе в класс.

Бибинур-апа со вздохом всё же глянула ей вслед, чуть качнула головой. В характере Гаухар и прежде замечалось: с серьёзным видом ведёт разговор, а потом вдруг рассмеётся как-то по-детски непосредственно. А после удачных экзаменов она вообще повеселела.

Бибинур за долгие годы работы перевидала многих учителей. У каждого находила свои особенности. По деловитому и доброжелательному складу своего характера она подмечала именно те чёрточки, которые, по её мнению, наиболее привязывали детей к учителю. Она неоднократно задумывалась: чем же всё-таки расположила ребят Гаухар? Ведь после такой опытной учительницы, как Лямига, не так-то легко ей было завоевать доверие и симпатии учеников. Бибинур нужно было знать это не из простого любопытства, а опять же в интересах дела. И она пришла к заключению: в характере Гаухар счастливо сочетаются наиболее привлекательные для ребят черты – она умеет непринуждённо, органически включаться в интересы детей и в то же время не ослабляет требовательности, на которой держится её авторитет. Характер одарённого педагога подобен драгоценному камню: в нём много граней и оттенков. А ведь детям тяжко утомительное однообразие. Короче говоря, Бибинур угадала в характере Гаухар те характерные и ценные черты, которые свидетельствовали о её природных педагогических способностях. Такого многообещающего педагога надо было держать на виду.

Собственные свои качества Гаухар вряд ли сознавала так глубоко, как Бибинур-апа, с её многолетним опытом и незаурядным умом. Что касается самой Гаухар, она по возвращении из Казани ощущала в себе необычайную приподнятость и свободу. А ещё чувствовала необыкновенную ясность взгляда: будто с глаз её спала какая-то серая пелена, сквозь которую мир иногда воспринимался искажённо. Именно эта завеса, в частности, мешала ей правильно видеть Джагфара. Но детей она и раньше умела неплохо понимать. А теперь духовный взор её ещё больше обострился. Вот ребята её перешли из третьего класса в четвёртый. Они стали взрослее, усложнился их характер. Вместе с ними на какую-то более высокую ступень должна была подняться и Гаухар. Чего стало больше у неё – чутья, опыта, знаний, – об этом исчерпывающе могли бы судить учёные знатоки, а ей сейчас достаточно было того, что она ещё увереннее стала чувствовать свою слитность с классом.

* * *

Оповещая о конце занятий, по коридору разлился звонок. Ребята не покинули своих мест до той минуты, пока учительница не кончила говорить. Со своей стороны и Гаухар знала – нельзя злоупотреблять терпением учеников, после звонка внимания их не хватит и на минуту.

Едва Гаухар взялась за классный журнал, ребята разом поднялись с мест. Но мальчики, как всегда, опередили. За это проворство никому конфет не дают. Да разве дело в этом? Лишь бы впереди всех сбежать с лестницы и первым протянуть номерок в раздевалке.

Большинство девочек предпочитают не спешить. Почти каждая из них старается походить аккуратностью на учительницу. Неторопливо складывая в портфель книги и тетрадки, она в то же время отвечает всем, кто, проходя мимо неё, говорит: «До свиданья, Гаухар-апа!» Они придают большое значение тому, что учительница внятно отвечает каждому. Помнится, в прошлом году случилось так, что Гаухар перед началом первого урока разговаривала с другой учительницей и не успела отозваться мальчику на его приветствие. Ребята потом прямо-таки заклевали парнишку: «У тебя такой писклявый голос, что Гаухар-апа не услышала!»

Застёгивая портфель, Гаухар не перестаёт осторожно следить за Зилей. Сегодня за уроками девочка почему-то не поднимала глаз, казалось, еле сдерживала слёзы. А ведь она вообще-то очень живая девочка, взгляд у неё с огоньком. Дождавшись какой-то удобной для себя минуты, Зиля быстро встала и вышла из-за парты. Прошептав положенное: «До свиданья, Гаухар-апа!» – девочка намеревалась прошмыгнуть мимо учительницы.

Но Гаухар остановила её:

– Подожди, Зиля. Что случилось? Может, у тебя голова болит?

– Нет, не болит.

– Почему же ты такая бледная?

– Не знаю.

– Может, тебя кто обидел?

– Нет, Гаухар-апа, никто не обидел.

– Ну ладно, иди оденься и подожди меня внизу. Я сейчас спущусь. Мы вместе пойдём домой. Хорошо?

Зиля молча кивнула.

По обыкновению, Гаухар, как и другие преподаватели, оставляла верхнюю одежду в учительской, в большом шкафу. И когда она, одевшись, вышла в коридор, то увидела за колонной Акназара. Мальчик держался в тени, – должно быть, не хотел, чтобы его видели.

– Ты чего тут прижался? – удивилась Гаухар. – Почему не идёшь домой?

Акназар вышел навстречу учительнице, тихо проговорил:

– Я жду вас, Гаухар-апа.

– Хочешь что-нибудь сказать?

– Да.

– Ну, говори! – Гаухар не на шутку встревожилась.

Акназар поднял голову. На лице у него и робость, и какая-то отрешённость.

– Я хотел просить вас… пожалуйста… не сердитесь на Зилю… Не надо, я прошу, – робко сказал он, часто-часто моргая ресницами.

– Но почему я должна сердиться на неё?

– Она не подготовила уроки и боялась, что вы спросите. Зиля не могла подготовить. У неё большое несчастье. Она и домой боится идти…

Гаухар даже растерялась. В ушах как бы ещё слышались эти слова: «У неё несчастье…» Сколько же ребёнку надо было сделать усилий над собой, чтобы так мужественно заступиться за подружку!.. Но почему Зиля «и домой боится идти»? Гаухар повернулась, чтобы спросить Акназара. Но мальчика уже не было.

Зиля, тихая, какая-то пришибленная, стояла в углу раздевалки.

– Я, кажется, долго? Заставила ждать тебя, да? – говорила Гаухар, стараясь пересилить волнение. – Ну, пойдём, Зиля…

В пришкольном саду всё ещё толпились ребята четвёртого класса. Они выбежали навстречу учительнице, что-то выкрикивали, перебивая друг друга. Гаухар только успевала поворачиваться из стороны в сторону, рассеянно говорить: «Да?», «Вон как!», «Понятно». А на самом деле она ничего не понимала, потому что все её мысли были заняты молчаливой Зилей – у девочки даже слёзы стояли в глазах.

На углу Гаухар попрощалась с ребятами, а Зилю взяла за руку и повела к себе.

– Мы ненадолго зайдём. Ты не против?

Девочка покорно молча шла за учительницей.

Тётушки Забиры нет дома, значит, можно разговаривать свободно. Гаухар усадила девочку за стол рядом с собой, осторожно обняла. У Зили вздрогнули плечи.

– Зиля, милая, что с тобой случилось? Какое несчастье? Не бойся, расскажи, я ведь ничего не знаю.

Зиля молчала минуту-другую, тихонько скребла пальцем угол стола. Гаухар осторожно гладила её по голове. Обратила внимание на воротничок девочки – он был грязный.

Но вот Зиля подняла голову, всё лицо у неё было в слезах.

– Умер наш дедушка Рами… Уже три дня прошло… – прерывистым шёпотом сообщила она. – Его схоронили… – И наконец разрыдалась – громко, взахлёб.

Когда она немного успокоилась, Гаухар стала расспрашивать:

– Уже три дня, как умер дедушка Рами? Но почему же мне никто не сказал об этом? И ты тоже молчала.

– Не знаю, – еле шевеля губами, ответила Зиля.

– Теперь вы с мамой только вдвоём остались? Ведь папа-то…

Гаухар не знала, как закончить фразу; она не решалась сказать: «…погиб на стройке», а слова: «Папы нет у вас», – почему-то казались ей неподходящими.

Но Зиля не стала ждать, когда учительница договорит, она просто сказала:

– Да, вдвоём остались.

– Мама сейчас на работе? – спросила Гаухар, хотя знала, что мать Зили работает и вряд ли вернётся раньше четырёх.

– Да, работает.

– Она в четыре часа возвращается?

– Да, в четыре.

– А ты не боишься, когда одна дома? – спросила напрямик Гаухар.

Зиля вздрогнула, как-то беспомощно взглянула на учительницу, потом призналась нерешительно:

– Боюсь… Мне всё думается: как останусь одна, тут откроется дверь и войдёт дедушка Рами.

Последние вопросы были самыми трудными, но всё же их нужно было задать.

– Где же ты бываешь до возвращения мамы?

Зиля потупилась, опять поскребла пальцем край стола.

– Значит, до четырёх часов ты ждёшь маму на улице? Или играешь с подружками?

– Я сейчас не играю. Не хочется.

Гаухар посмотрела на стенные часы, они показывали половину третьего. Значит, девочка обычно два часа дрогнет на улице, ожидая мать. Насколько Гаухар известно, поблизости у Зили нет друзей. Был Акназар, но он сейчас в интернате. «Надо чем-то помочь, – волнуясь, думала Гаухар. – И прежде всего посоветоваться с Бибинур-апа. Через какие-то дни страх у девочки пройдёт. Но куда ей деваться в эти дни? В крайнем случае пусть заходит ко мне. Потолкую с тётушкой Забирой, она женщина отзывчивая».

– Знаешь что, Зиля, ты сейчас готовь уроки, а потом, если останется время, вместе придём к тебе домой. Согласна?

– Согласна.

– А пока перекуси немного. – Гаухар принесла из кухни беляш, положила на стол.

Зиля, стараясь не уронить ни крошки, послушно съела беляш. Потом тихо и аккуратно разложила перед собой книжки, тетрадки. Гаухар, стараясь не мешать ей, занялась на другом конце стола тетрадками учеников.

Ровно в четыре они отправились к Зиле. На улице ещё совсем светло, день уже значительно прибавился. Мороз был не крепкий, ближайшая горка заполнена катающимися на салазках ребятишками.

Мать Зили только что вернулась с работы, готовила обед.

– Мама, я была у Гаухар-апа! – выкрикнула повеселевшая девочка.

– У-у, зачем беспокоишь людей?

– Какое же тут беспокойство? – возразила Гаухар. – Зиля очень послушная девочка. Она учила уроки.

– Мама, я погуляю во дворе.

– Хорошо. Долго-то не загуливайся, а то опоздаешь к обеду.

Подождав, пока девочка уйдёт, Гаухар заговорила:

– У вас, оказывается, большое горе, апа. Я только сегодня узнала об этом.

– Что ж поделаешь, ушёл, бедняга, покинул нас, – вздохнула женщина, краешком платка вытерла слёзы. – Может, и прожил бы ещё годика два, да опять эта ненавистница Талия… Забежала неизвестно зачем, принялась срамить дедушку Рами. Тебе, мол, давно пора подыхать, напрасно землю топчешь… Что он плохого сделал ей?.. Дедушка тогда сильно расстроился. А сердце-то было слабое. Ну, и конец!.. О горе моё! Не хотела никому рассказывать, да с вами поделюсь… Трудно мне одной живётся. Ещё до смерти дедушки решила было я выйти замуж. И человек нашёлся – пожилой одинокий вдовец, уважительный мужчина. И Зиля бы привыкла к нему. Ты не смотри, Гаухар, что я иногда горблюсь, мне ведь только сорок пять… Привела человека, показала ему своё жильё, он и говорит: «Домишко у тебя старый, из углов дует, нижние брёвна подгнили, нет расчёта ремонтировать. Мой дом получше, переходите ко мне». Как будто договорились. Но надо же было опять вмешаться этой лиходейке Талие. Переманила она вдовца к себе. Да ещё мне же скандал устроила… Скажу тебе, Гаухар, у меня голова идёт кругом. Вот и дрова у нас на исходе. Обещали дать на работе, да чего-то всё тянут. Давно уж подала заявление на квартиру – и опять одни обещания…

Чем могла помочь Гаухар этой незадачливой женщине? Такими же пустыми обещаниями? Нет уж, лучше молчать до поры до времени. А там видно будет. Она ограничилась тем, что, как могла, успокоила женщину: Зиля не останется без присмотра в те часы, пока матери нет дома, школа позаботится об этом.