Хотя тётушка Забира и восставала против того, чтобы квартирантка в свои выходные дни занималась уборкой в доме, Гаухар плохо слушала её воркотню. Она не изменила своей привычке и сегодня. Облачилась в старый халат, повязала голову тёмным платком. Печка уже вытоплена, в доме тепло. Тётушка Забира занимается своим каждодневным делом – кормит во дворе птицу. Теперь у неё новая забота: со дня на день должна объягниться её любимица коза. Нынче, наверно, ещё не настал срок, но почему-то тётушка Забира долго не возвращается со двора. Гаухар заглянула в боковое окошко. Ага, Забира принялась подметать не только возле хлева, но и во всём дворе. Этого хватит ей надолго, Гаухар успеет управиться с уборкой.

Гаухар принесла из кухни кувшин чуть тепловатой воды, побрызгала на цветы, протёрла листья. Как раз глянуло солнце в окно, и каждый листок, получив несколько капель воды, потянулся навстречу солнечным лучам.

Теперь Гаухар налила полное ведро подогретой воды и принялась за пол. На четвереньках забиралась под кровать, под стол – всюду наводила чистоту и блеск. Наконец можно и собой заняться. Умылась всласть, вымыла в тазу ноги. Ну вот, словно родилась заново! Босиком, в короткой юбчонке, похожая на девочку-подростка, но никак не на учительницу, да ещё умеющую быть строгой, она раскинула на руках длинное, вышитое по концам полотенце, жёстко протёрла лицо и шею. Но в завитушках на лбу так и остались серебриться мельчайшие капельки воды. А на затылке она ловко забрала волосы под резинку.

Вот теперь можно и к урокам подготовиться. Радио было включено, но не громко. Из областного центра начали передавать концерт по заявкам слушателей. В числе других упомянули имена жителей Зелёного Берега. Именно по их просьбе передали татарскую народную песню «Тагир-Зухра» в исполнении Габдуллы Рахимкулова. Потом Альфия Галимова исполнила «Гюльжамал». Это были любимые песни Гаухар. Отложив на время тетради и карандаш, подперев ладонью щёку, она сидела за столом, слушала широкую песенную душу народа, и сердце её как бы растворялось в знакомой мелодии. Концерт длился целый час. Гаухар то брала карандаш и склонялась над тетрадями, то опять поднимала голову и начинала слегка покачиваться в такт музыке. Удивительно спокойно и радостно было ей в эти минуты: и работалось споро, и отдыхалось хорошо. Наверно, тут не обошлось без колдовского влияния цветка папоротника, о котором вчера вечером с таким настроением рассказывал Агзам Ибрагимов… Он, оказывается, не лишён понимания поэзии.

Подумав об этом, Гаухар чему-то загадочно улыбнулась.

Потом, словно подчиняясь внутреннему толчку, оглянулась. Смотрит – а у печки сидит, скрестив руки на груди, тётушка Забира. Лицо у неё кроткое, задумчивое. Когда только она успела войти в комнату? И почему Гаухар ничего не слышала?

А тётушка Забира, как бы угадав мысли Гаухар, выпрямилась, согнутыми указательными пальцами слегка потёрла глаза.

– Прямо-таки за душу берут эти песни. Будто околдовывают человека. Увидеть бы этих артистов, чтоб спасибо сказать.

– Одного вы видели, тётушка Забира, – напомнила Гаухар. – Он приходил к нам домой. Могли бы поблагодарить.

Тётушка Забира обиженно сморщила лицо.

– Э, Гаухар, зачем смеёшься надо мной? Неужто я не понимаю, какая птица поёт, какая только крыльями хлопает?

Сконфуженной Гаухар пришлось просить извинения у Забиры, да и себя выручать, шутка-то оказалась неуместной.

А Забира, уже забыв своё недовольство, говорила:

– Жаль, дедушки Рами нет в живых. Вот кто пел в молодости! Мы всей улицей собирались слушать его. Нынешние певцы уже не поют тех песен. А надо бы вспомнить их.

– Кто-нибудь учил дедушку Рами пению?

– Какое там учил! Пел, как сердце подсказывало, – только и всего. Кабы нынешнее время, непременно записали бы его песни на пластинку. А тогда кому это нужно было?

Вздохнув, тётушка Забира ушла на кухню, стало слышно, как она рубит тяпкой мясо. Гаухар опять принялась за тетрадки. Солнце уже переместилось, светило в боковое, выходящее во двор окно. Изредка слышно было, как тенькает капель с крыши. Это предвестница весны. А когда нагрянет настоящая весна, пожалуй, не засидишься дома с тетрадками. Всё живое будет увлечено весенними ручьями.

Только успела Гаухар подумать об этом, послышался стук калитки во дворе. Батюшки, Миляуша с Вильданом!

– Тётушка Забира, гости! – крикнула Гаухар.

– Проходите, проходите! – уже доносился из сеней голос Забиры.

– Ой, как бы не сглазить, тётушка Забира, ты как расцветающий бутон!

– Ну и скажешь ты, Миляуша! Этому бутону под семьдесят.

– Вы прибавили, тётушка Забира!

– Миляуша по выходным дням говорит только правду, – со смехом сказал Вильдан и протянул обе руки, почтительно здороваясь с Забирой.

– А в другие-то дни, значит, привирает твоя молодуха, Вильдан?

– В другие дни что жёны ни скажут, мужья стараются не слышать.

– И хорошо делают, – подхватила Забира. – Больше мира в доме.

Перебрасываясь шутками, гости сели к столу, накрытому белой скатертью. Только разместились – опять стук калитки. В окне мелькнула серая каракулевая шапка Агзама. Миляуша, словно ждала этой секунды, быстро повернулась к Гаухар и, конечно, не смолчала:

– О господи, может же человек так измениться за одно мгновение! Что с тобой, Гаухар?

Но Гаухар, вспыхнув, подбежала к двери. Агзам чуть было не столкнулся с ней. Какую-то минуту он смущённо стоял у порога.

– Ну проходи же, проходи! – говорила Гаухар, больше подбадривая себя, нежели гостя.

– Здравствуйте! – обратился ко всем Агзам, стараясь преодолеть своё смущение.

Когда появляется новый человек, люди за столом умолкают и не сразу находятся, как возобновить разговор. Впрочем, Миляуша не заставила себя долго ждать:

– Гаухар, ты ведь хорошо помнишь нашу поездку по Волге? Так вот, нынче ночью, во сне, конечно, я второй раз совершила это путешествие… Будто приближаемся мы к Астрахани. Пассажиры высыпали на верхнюю палубу. Там же и гармонист со своей гармонью. Ну, поём! Ты, Гаухар, ещё не забыла «Алмагуль»?.. Агзам-абы, вы когда-нибудь слышали «Алмагуль»? Удивительная песня!

И Миляуша негромким, приятным голоском пропела:

– Неплохо, Миляуша, право, неплохо! – похвалил Агзам. – Вам бы выступать в художественной самодеятельности.

На Миляуше было широкое платье, какие вынуждены носить беременные женщины. Избегая показывать располневшую свою фигуру, она не поднялась с места даже в ту минуту, когда в комнату вошёл новый гость, так и сидела на скамье между горшков с цветами. Но и при своём невыгодном положении Миляуша осталась Миляушой, за словом в карман не полезла:

– Куда уж теперь в самодеятельность, Агзам-абы, – таланта, может, и хватило бы на один вечер, да вот беда… платье на мне не того покроя, не для сцены… А песенка всё же хороша! Правда, Гаухар? Неужели позабыла, как мы её пели?!

Но Гаухар только улыбнулась в ответ, – ей было почему-то не совсем удобно говорить при Агзаме о том, как веселились они во время поездки в Астрахань.

Не дождавшись ответа от подруги, Миляуша обратилась к тётушке Забире:

– Поддержите меня, тётушка Забира! Ведь красивая песня, правда? Эх, не умеет наша молодёжь ценить! Но вы-то, тётушка, понимаете толк в манесе бар[14].

– Ба! – изумилась тётушка Забира. – Да ты, Миляуша, оказывается, исконная татарка. Ведь «манесе» довольно старинное словечко, не часто услышишь теперь.

А задорная Миляуша не унималась:

– Я, тётушка Забира, не меньше, чем вы, исконная татарка. А о песне вы так ничего и не сказали.

Но Забира уже заторопилась на кухню, сказав на ходу:

– В наших краях мне не доводилось слышать эту песню. Может, она и хороша, да не для моих ушей.

– Ну вот, даже тётушка Забира не поддержала меня. А про Гаухар и говорить нечего: сидит, погрузившись в свои загадочные думы… Как вы полагаете, Агзам-абы, о чём сейчас может думать Гаухар? – лукаво спросила Миляуша.

Агзам смущённо пожал плечами, мельком взглянув на Гаухар.

В эту минуту тётушка Забира внесла в комнату окутанный клубами пара самовар, водрузила его на стол.

– Голос Миляуши и на кухне слышен. Кого хочешь переговорит.

– Все до того захвалили мою жену, что она может возгордиться и послать меня в отставку! – Это Вильдан сказал, сделав жалобное лицо. А на самом деле рад-радёшенек, что хвалят Миляушу.

– Что, перетрусил? – рассмеялась Гаухар. – С нынешнего дня, Миляуша, он будет больше ценить тебя. А то, небось, даже не понимал до сих пор, каким сокровищем завладел.

Вильдан поднял руки.

– Сдаюсь, друзья, на милость победителей. В знак прощения разрешите мне сесть рядом с женой, так спокойнее будет.

Загремели отодвигаемые стулья – Вильдану освобождали место рядом с Миляушой. Не меньше других хлопотал и Агзам. Он очень оживлён, видно было, что чувствует себя легко и свободно с друзьями Гаухар. Право, славные ребята Вильдан с Миляушой, они словно созданы друг для друга. А о тётушке Забире и толковать нечего: уже сколько раз он встречался с ней, находя для себя утешение в те дни, когда Гаухар не было в Зелёном Береге.