Недалеко от дома тётушки Забиры Гаухар повстречались её школьники. Среди них были и Зиля с Акназаром. Ребята ещё издали кричали ей что-то неразборчивое, а подойдя ближе, как-то по особенному присматривались к учительнице, словно старались что-то разгадать.

По-видимому, им достаточно было нескольких мгновений, чтобы убедиться: хотя учительница две недели не показывалась в школе, она нисколько не изменила своего отношения к ним, осталась всё та же, прежняя. В следующую же секунду они с радостными возгласами бросились к своей Гаухар-апа, начали прыгать, принялись громко рассказывать о себе, перебивая друг друга. Гаухар окончательно прониклась чувством, что она вернулась действительно к себе, в родной дом, что дети соскучились по ней. Впрочем, и сама она соскучилась не меньше. Кто-то из ребят выхватил у неё из рук и потащил её дорожный чемодан. Гаухар шла, неумолчно разговаривая с ребятами, точно наседка, окружённая цыплятами. Ей казалось, что разлука со школьниками длилась не две недели, а никак не меньше года.

У калитки все сразу остановились. Гаухар позвала было ребят зайти в дом, но они в один голос ответили:

«Мы в другой раз!»

Ребятишки шумной гурьбой отправились по домам, Гаухар посветлевшими глазами смотрела им вслед, наконец, повернулась к калитке. Вот очищенный от снега и подметённый дворик, а вот и крылечко, и узенькая дверь, ведущая в сени.

Чем входить, пригнувшись, в большой, но чужой дом, тысячу раз приятней войти, выпрямившись, в свой родной, пусть маленький домик, – Гаухар то ли от кого-то услышала, то ли где-то вычитала это изречение, но сейчас, перед тем, как войти в знакомую дверцу, ей показалось, что слова эти только сейчас родились в её голове.

С чувством глубокой радости она шагнула через низенький порог, отделявший кухню тётушки Забиры от сеней.

– Ах, батюшки! – всплеснула руками Забира. – Кого вижу, моя Гаухар вернулась! Вижу, несут ребятишки твой чемодан. Вижу, сама идёшь… Хотела было я надеть другое платье, чтоб встретить тебя, да засуетилась и не успела… Ну, благополучно ли доехала? Как здоровье?..

Раздеваясь, Гаухар не переставала рассказывать и расспрашивать. Зашла в свою боковушку, окинула её взглядом. Ничего не изменилось, всё по-прежнему – чисто, прибрано, на столе сложены стопкой газеты и журналы, полученные за время отсутствия Гаухар. Тут же два письма: одно – из Ленинграда, от Билала Шангараева, обратный адрес написан весьма отчётливо; на другом обратного адреса нет. От кого бы это могло быть?..

Всё же сначала она вскрыла письмо Шангараева. Против ожидания, оно было не особенно длинное. Главная новость – Билал Шангараев женился. На ком, как случилось это знаменательное событие – не пишет. Но он счёл нужным объяснить некоторые обстоятельства, сопутствовавшие его женитьбе:

«…да, у меня не оставалось иного выхода. Не знаю, найду ли я счастье с другой, сумею ли любить её так, как тебя, – будущее покажет. Это письмо пишу по иной причине… Я с Джагфаром Маулихановым никогда не встречался и не разговаривал – ты не разрешала. А вот месяц тому назад вдруг получил от него письмо. Конечно, он не поскупился на ругательства по тому поводу, что я заглядывался на замужнюю женщину, это, видите ли, способствовало охлаждению ваших отношений. Он предупредил, что никогда не забудет этого зла, причинённого ему. Его письмо не удивило и не рассердило меня. Я свою любовь к тебе не скрыл и от жены, рассказал ей всё, как есть. Мою большую и постоянную любовь она поняла, даже одобрила, – дескать это уберегло меня от случайных связей. Как бы там ни было, я должен поблагодарить тебя за то, что ты действительно помогла мне сохранить подлинное, глубокое чувство. А бывают ведь люди и другого склада. Я прочитал письмо Джагфара и поразился, сколь низкая душонка у этого человека. Я ведь познакомился с тобой, когда ты была ещё девушкой, в ту пору и полюбил. Но вот ты вышла за Джагфара, я не возненавидел ни тебя, ни его. Правда, я старался подавить свою любовь, но не мог. Разве я виноват в этом? И разве это постоянство принизило моё чувство? Ты со своей стороны не дала ни малейшего повода к тому, чтобы упасть в моих глазах. Ты сохранила честность по отношению к своему мужу. Что я мог сказать по этому поводу? Только одно: ты была вправе оставаться незапятнанной, и мне оставалось только уважать это право. Я был возмущён, оскорблён и за тебя, и за своё чувство к тебе, убедившись, как низок Джагфар. Мне осталось только радоваться тому, что ты так безукоризненно вела себя. В этих моих признаниях, пожалуй, можно усмотреть некоторую красивость. Но ты не сердись на это. Теперь я принадлежу другой, буду верен ей, поэтому совершенно спокойно пишу это письмо. Ответа не жду, да ты ведь и не напишешь. Что бы ни было, я желаю тебе найти и своё место, и своё счастье в жизни.

С уважением, Билал Шангараев».

Прочитав письмо, Гаухар как-то притихла в душе. Ей было приятно и грустно. Пожалуй, ещё не было в её жизни другого такого случая, который заставил бы так глубоко и искренне задуматься. Письмо не сказало ей ничего нового о Джагфаре. Но – Билал!.. Гаухар иногда бранила его за упрямство и навязчивость. Он был иногда смешон. Порой раздражал до того, что она готова была считать его несколько свихнувшимся. Но она никогда не сердилась на него по-настоящему. Правда, не могла также представить себе, что Билал столь редкостно постоянен. Радуясь от всего сердца, она благодарила его за это письмо. Даже почувствовала некоторую гордость: её столько лет любил такой человек! Её радовала, наконец, и его женитьба. Как говорится, дай бог счастья! Но отвечать ему на письмо она действительно не будет. Пусть всё останется как есть.

Второе письмо… Оно оказалось от Алчына. Хотя подписи не было, Гаухар безошибочно узнала автора по слогу. Кое-как прочитала анонимку и невольно рассмеялась: Алчын просил «не преследовать» его, и так ему «надоедают поклонницы, доставляя различные мелкие неприятности».

Она почти уверена была и в другом – к этому письму по-своему приложил руку Джагфар. Не исключено, что он с серьёзным видом потребовал от Алчына «оставить в покое мою жену». Актёр перепугался. Желая оправдаться перед Джагфаром и в то же время «сохранить достоинство», он состряпал это нелепое и неумное письмо. Как бы там ни было, Джагфар может злорадно гордиться своей подлой выдумкой.

С письмами покончено, теперь Гаухар может пойти к тётушке Забире на кухню.

– Милости прошу, Гаухар! Садись, милая Гаухар! С тех пор, как ты уехала, я ни разу по-настоящему не пила чай. Не было прежнего вкуса – и всё тут!

Гаухар достала из чемодана конфеты. Рахима снабдила её превосходным домашним печеньем.

– До чего же добрые люди эти Рахима и Галимджан! Ну смотри, сколько гостинцев… Тысячу раз спасибо им!

– А вот это они прислали для Бибинур-апа, а это – для её Гульназ, – продолжала Гаухар выкладывать кульки и свёртки. – У них есть дочери-двойняшки, так похожи друг на друга – ни за что не отличишь. Так вот, старики и к племяннице Гульназ привязаны не меньше, чем к родным дочерям.

– Бибинур очень обрадуется такому вниманию! – растроганно говорила тётушка Забира. – Она, бедняжка, целыми днями в школе. Недавно видела её на улице, – как всегда, не жалуется, но я разве не вижу, как ей трудно? Вся голова поседела, под глазами синева. Чтобы управляться с такой большой школой, нужны немалые силы.

А тут ещё Гульназ болела. Теперь, слава богу, поправилась…

Тётушка Забира подвинула ближе к Гаухар чашку с чаем, не сводила с постоялицы благодарных и влюблённых глаз. Каждая морщинка на её лице будто разгладилась.

Гаухар тоже расчувствовалась, была очень откровенна со своей квартирной хозяйкой.

– Ты уж извини, тётушка Забира, – наверное, я обижала тебя, не всё говорила, что у меня на душе. Признаться, порой тяжело бывало. А ты меня, как мать родная, сколько раз утешала и успокаивала. Теперь ничего не буду скрывать от тебя.

И она без утайки рассказала о себе всё – о разладе с Джагфаром и о его непорядочности, и о том, что вот теперь она набралась сил и навсегда порвала с этим бесчестным человеком.

Тётушка Забира слушала со вниманием, но всё же удивлялась в душе: почему Гаухар, раньше такая скрытная, именно сейчас раскрыла все свои тайны? Избавиться от большого горя, конечно, радостно. Тут, пожалуй, всю душу откроешь. И всё-таки… В прежнее-то время было иначе: до гробовой доски не делились своими женскими секретами. Дурной славы боялись, лучшей подружке не доверяли. Знать, настало совсем другое время. Да будет к добру!

Умиляясь, тётушка Забира кое-что из своих наблюдений над квартиранткой всё же держала при себе. А вот об Агзаме-то промолчала. А уж как он тут беспокоился за неё. Теперь ему станет легче. Сколько он напереживался после гибели жены. Небось, без женской ласки ох тоскует. Ну, Гаухар – она понятливая. Всему своё время…

Завтра последний день каникул. Утром Гаухар, прибрав в доме, решила, что самая пора явиться в школу. Как там дела? Надо заранее всё подготовить к началу занятий. Может быть, удастся поговорить с Бибинур-апа. Это было бы самое лучшее.

– Иди, иди, – напутствовала тётушка Забира, перенося со стола посуду в кухню. – И Миляушу свою встретишь, небось, ждёт не дождётся.

На улице, освещённой солнцем, Гаухар, прищурясь, осматривалась вокруг. Всё здесь по-прежнему, ничего не изменилось. Только вчера была в Казани – и вот уже дома. Любопытно – сейчас до Казани какой-нибудь час полёта на самолёте. А четверть века назад многим здешним жителям казалось, что Казань дальний город, некоторые бывали там два-три раза за всю свою жизнь. Ведь железная дорога до сих пор не проложена от Зелёного Берега, а воздушное сообщение открылось недавно. Интересно, доводилось ли тётушке Забире бывать в Казани? Надо бы спросить на досуге…

Как только Гаухар вошла в школьный коридор, совсем расчувствовалась. Каждый яркий цветок на подоконнике, освещённый солнцем, казалось, улыбался ей. И такая непривычная тишина во всём здании. А вот начнутся занятия – стены и пол будут гудеть с утра до вечера.

В кабинете директора несколько преподавателей беседовали с Бибинур-апа о предстоящих занятиях. Гаухар встретили приветливо, дружелюбно. Особенно оживилась Бибинур. Она-то уж не раз подумывала о Гаухар: как у неё там экзамены, объяснения с бывшим мужем?.. Вдруг случится что-нибудь и она не вернётся в Зелёный Берег, – в конце зимы найти другую учительницу – дело нелёгкое. Когда Агзам приехал из Казани, с совещания, Бибинур как-то встретилась с ним, на ходу спросила о Гаухар: случайно не видел ли её? Агзам почему-то засмущался, ответил что-то неопределённое, и у директора были причины беспокоиться.

Но вот Гаухар вернулась. Судя по тому, как держится, с экзаменами обошлось благополучно. Директор облегчённо вздохнула, всё же спросила:

– Ну, как?..

– В порядке, Бибинур-апа, – с готовностью отозвалась Гаухар.

– Вот и отлично. А мы тут занимаемся расписанием. Есть кое-какие неувязки…

– Да уж у вас должность такая – всегда ищете неувязки… – Гаухар как-то по-особенному приятно рассмеялась. – Ох и соскучилась я по школе, Бибинур-апа, как в детстве по дому!

– Ну, если соскучилась, это ещё не скука. Вот посмотри-ка своё расписание, правильно ли мы наметили.

Когда они остались вдвоём, Бибинур разоткровенничалась:

– Очень я беспокоилась, очень! А тут ещё Агзам расстроил…

– Чем он мог расстроить вас? – насторожилась Гаухар.

– Если б я знала… А то пробормотал что-то невнятное, – как хочешь, так и понимай.

На лицо Гаухар набежала тень.

– Агзам и не мог сказать ничего определённого. Он ведь не знал, как обстоят мои личные дела.

– Что-нибудь серьёзное произошло? – встревожилась Бибинур-апа. – Если не секрет, скажите.

– Какие у меня могут быть секреты от вас… Не скучно будет, так послушайте.

Гаухар подробно рассказала, как тяжело проходили объяснения с Джагфаром.

– Но теперь уже, надеюсь, всему конец?! – не утерпела Бибинур.

– Бесповоротно! У этого мелкого, бесчестного человека были корыстные цели. Жизнь с ним невозможна, я окончательно убедилась в этом.

Бибинур слушала, сочувственно кивала.

– Что ж, ты сделала очень ответственный, но правильный шаг. Надеюсь, не будешь раскаиваться. А то ведь мы, женщины, – она покачала головой, – ох и неустойчивы бываем… Ну, а теперь вкладывай всю душу в дело. Тут ребята приходили, спрашивали о тебе. По всему видно – ждут. Возможно, и понимают кое-что. Они ведь не такие уж малыши: у них последний год первой ступени. И у тебя ответственное время наступает. В будущем году примешь старшие классы. Ну, об этом ещё успеем поговорить…

Открылась дверь. Как всегда, шумно вошла Миляуша, бросилась к подруге:

– Здравствуй, Гаухар! С приездом!.. Смотри, как похудела! Бибинур-апа, ведь похудела, не правда ли?!

– От экзаменов, Миляуша, не поправляются, – отозвалась Бибинур. – У тебя ко мне какое-нибудь дело?

– Нет, Бибинур-апа. Извините, если не вовремя зашла. Не терпелось повидаться с Гаухар!

– Ну и милуйтесь тут. А мне надо в райком, вызывают.

Но Гаухар тоже поднялась с места.

– Да уж мы лучше на улице поговорим… Рахима-апа и девочки прислали вам и Гульназ гостинцы. Вечером я занесу.

– Ладно, буду ждать. Гостинцы никогда не бывают лишними. Особенно для Гульназ. Я и не спросила – как там, у брата, все живы-здоровы?

– Всё благополучно. Передавали вам приветы.

– Спасибо.

Директор начала укладывать в портфель какие-то бумаги. Тем временем подруги вышли из кабинета.

Да, на улице куда приятней разговаривать, особенно после разлуки и когда так много интересных новостей у Гаухар. Миляушу прямо-таки лихорадило от нетерпения. Но она сдерживалась, прежде всего спешила излить свои чувства. Взяла Гаухар под руку, прижалась плечом к плечу.

– Ах, как я соскучилась! А ты?..

Гаухар улыбнулась, – так можно улыбаться, только выздоравливая после тяжёлой болезни.

– Обо мне, Миляуша, и говорить нечего. Я то ли молодею, то ли глупею, то ли действительно счастлива… Сразу же, как только вышла из автобуса, встретила на улице моих ребятишек. Чуть не заревела от радости! Правда, не преувеличиваю! Нет у меня никого дороже на свете! Теперь уже можно признаться: одно время я побаивалась, что не приживусь в школе.

– Почему? – удивилась Миляуша.

– Не знаю. Просто было такое тревожное чувство.

– Ах, Гаухар, должно быть, мы, учителя, все одинаковы. Думаешь, я не боюсь? Ещё как боюсь иногда! Особенно в этот год натерпелась. И в будущем немало придётся терпеть… – И она, забыв об ожидаемых от Гаухар новостях, со свойственной ей торопливостью принялась рассказывать о себе: – Мы с Вильданом тоже не перестаём говорить о моих затруднениях. Он говорит: «Перестань ты твердить о своих двух «технариках». У тебя в классе ещё три десятка ребят…» А я ведь, Гаухар, по существу, забочусь не только о классе – о школе в целом. Недопустимо готовить только узких специалистов. Но решение этого вопроса зависит не только от меня. На ребят воздействует множество факторов. И в первую очередь семья. Да и в нашей преподавательской среде нет единого мнения. Ты же знаешь моего постоянного противника – учителя физики… Недавно встретил меня на улице, взял под руку и говорит: «Ну, Миляуша Багмановна, радуйтесь – на следующий год меня уже не будет здесь. Вам предоставится полный простор проводить свою линию». Глаза у него эдак ехидно смеются, рот до ушей. Я спрашиваю: «Куда же в таком случае собираетесь переводиться? В Казань, что ли?» – «На Казани свет клином не сошёлся. В Советском Союзе городов много. Нашёлся город, где высоко оценили мои педагогические принципы. Приглашают на работу. Жаль, что мы с вами разошлись в мнениях». Вот как обстоят дела, Гаухар. Теперь видишь – достаточно у меня причин для беспокойства. Выходит, у физика единомышленники есть. Возможно, начальники какие-нибудь.

Миляуша как следует отвела душу, рассказав о своих затруднениях в педагогической работе. И только теперь вспомнила, что Гаухар ещё не поделилась с ней своими новостями. Азартно принялась допрашивать:

– А у тебя что? С Джагфаром встречалась? О чём говорили? Как ты решила? На чём остановилась?…

Признаться, Гаухар уже порядком устала делиться своими злоключениями. Но Миляушу-то она не могла оставить в неведении. Прерываемая охами и ахами новой слушательницы, её бесконечными расспросами, Гаухар снова повторила свой рассказ. И только у ворот тётушки Забиры закончила этот «отчёт».

– Ты молодец, Гаухар! – одобрила Миляуша. – Только так и надо было поступить.