Было уже поздно, когда Гаухар попрощалась с хозяевами. На улице разгулялась вьюга; подхваченные ветром, густо летели хлопья снега, местами уже вырастали косые гребешки сугробов. Прочно установилась зима, вторая зима в Зелёном Береге. Меньше года тому назад Гаухар всё ещё думала, что городок на Каме будет для неё чем-то вроде полустанка в дальней дороге, но жизнь складывалась так, что полустанок, действительно, мог превратиться в узловую станцию. Мысль эта мелькнула и погасла – Гаухар только успевала поворачивать голову то вправо, то влево, уклоняясь от колючего снега и набегающего ветра.

Дома огонёк едва мерцал в единственном кухонном окошке. Гаухар достучалась не сразу, – Забира, под шум метели, должно быть, раньше обычного задремала. Добрая женщина схватилась было за ручки остывшего самовара, но Гаухар решительно отказалась от всего: в гостях её и накормили, и чаем напоили.

Спать не хотелось: кажется, непогода возбуждающе подействовала на Гаухар. Она тихонько бродила по комнате, иногда откидывала занавеску, стараясь разглядеть сквозь запорошённое снегом окно, что творится на улице, а больше сидела за столом, подперев щёки ладонями. Она и раньше иногда задумывалась над жизнью Миляуши и Вильдана, тем более сейчас, под свежим впечатлением, есть о чём подумать. Не то чтобы это было очень важно для Гаухар, но однажды у неё зародилось какое-то смутное, не совсем приятное чувство, и с тех пор оно время от времени даёт о себе знать.

Хорошо или плохо живут Миляуша и Вильдан?.. Задавая себе этот вопрос, Гаухар не ставила перед собой сознательно какую-либо определённую цель, просто следовала за потоком своих мыслей. С точки зрения самих Миляуши и Вильдана, они, должно быть, хорошо, счастливо живут, с каким-то весёлым, жизнерадостным напором. К тому же влюблены друг в друга. Теперь вот квартиру удачно получили. Хлопот прибавилось, но это опять же радостные хлопоты. Казалось бы, чего ещё надо?

И всё же Гаухар сегодня, именно сейчас, впервые сказала себе: нет, она не могла бы так жить. Во всяком случае, не удовлетворилась бы такой жизнью. Трудно указать на какие-то определённые, режущие глаз изъяны в быту её друзей. От конкретных частных недостатков можно не в день, не в два избавиться. Но жизнь в целом – это ведь не комната: переставил мебель с места на место – и всё выглядит по-новому. Что-то облегчённое, беззаботное угадывается в поведении Миляуши и Вильдана. Оба довольны друг другом, и не нужно им ничего искать, добавлять. Нынче хорошо, завтра, само собой, будет ещё лучше. А начнёшь «мудрить» – пожалуй, что-нибудь испортишь. Чего-то серьёзного недостает Вильдану и Миляуше. Главной цели, что ли, не хватает в их жизни?..

Гаухар ещё раз прошлась по комнате – пять шагов от угла до угла и столько же обратно. Тесновато! Она оглядела стены, знакомые до малейшего пятнышка на обоях. Хоть и висят на стенах рисунки, а всё же не очень нарядно, бедновато… Словно возражая кому-то, она повторила про себя: «Но ведь комната – это не вся жизнь». – «Что же, взгляни на всю жизнь», – будто послышалось ей в странных голосах вьюги за окном.

Не то чтобы испугалась Гаухар, но вдруг оторопь охватила её. «Других судишь-рядишь, а сама-то как живёшь?» – вслух сказала она себе. Во всех испытаниях, пережитых Гаухар после разрыва с Джагфаром, вот эти минуты, пожалуй, были самыми трудными и тяжкими. «Если кто послушает тебя, так может подумать, что ты завидуешь Миляуше и Вильдану». И она почти в отчаянии шептала: «Нет же, нет! Я не завистница, не дойду до такого позора! Должно быть, я просто устала бродить по извилистым тропинкам, которым не видно конца-краю. И всё время одна. Мне горько и обидно, что обделена женским счастьем и не на кого бывает опереться…» Конечно, она вспомнила об Агзаме и опять обругала себя: «Тебе он понадобился, чтоб опереться, а по-другому не могла вспомнить!..»

Потом мысли её устремились в ином направлении. Ей хотелось подумать что-то хорошее о Миляуше и Вильдане. «Чего ты требуешь от них? Ведь и года не прошло, как они поженились. Самые счастливые дни переживают, равных которым не будет. А работают и сейчас, пожалуй, больше, чем ты, преподают в старших классах. Что ты умела в их годы? Делала первые шаги в школе, да и то при помощи Джагфара. Тебе только ещё предстоят последние экзамены в институте, а у Миляуши и Вильдана уже давно дипломы… Стыдно тебе, Гаухар, стыдно!» – с ожесточением говорила она, словно кому-то другому.

Это была откровенная исповедь перед собою. И странно – чем безжалостнее была она к себе, тем легче становилось на душе. Всё же усталость брала своё. Гаухар уже бездумно смотрела в окно, – там, на улице, кажется, брезжил рассвет, а метель обессиленно утихала. Успокаивалась и Гаухар, уже не слыша прежней боли в груди.

Она заснула почти мгновенно, как только опустила голову на подушку. Но даже в этот короткий миг успела подумать об Агзаме: «Он где-то в отдалении. А позову – будет ближе… Ведь пошёл же со мной в театр, когда позвала. Мы славно провели вечер…»

Вероятно, именно это незаконченное воспоминание вызвало у неё улыбку, потому-то с лёгкой улыбкой на губах она и заснула.

* * *

Утро выдалось ясное, безветренное, с морозцем, свежие сугробы искрились на солнце. Вчерашняя ночь с её кошмарами смутно осталась в памяти как нечто сумбурное, нереальное. Утро вернуло Гаухар бодрость и спокойное, трезвое восприятие жизни. Она привычно торопилась в класс, где всё было знакомо ей – большая чёрная доска в жёлтой раме, парты, оживлённые и выжидающие лица ребят.

В коридоре ей встретилась Бибинур-апа, поздоровавшись, прошла было мимо, но, что-то вспомнив, остановилась.

– Гаухар, после уроков зайди ко мне.

Зачем она понадобилась директору, Гаухар не успела спросить – в коридоре раздалась трель звонка.

Последние два урока – арифметика. Кого вызвать к доске сегодня, Гаухар наметила заранее, и первой в её списке значилась Зиля. Ей казалось – девочка стала заниматься спустя рукава; она помирилась с Акназаром, много времени проводила вместе с ним, – возможно, это и отвлекало её от занятий.

Не подавая виду, что вызвала девочку с проверочной целью, Гаухар спросила, понятны ли условия задачи.

– Я всё поняла, – не колеблясь ответила Зиля.

Куском мела она набрасывала цифры на доске, беззвучно шевеля губами. Лицо у неё было сосредоточенным, короткие косички покачивались в такт движениям руки.

Гаухар склонилась над тетрадями учеников, проверяя диктант, и в то же время изредка посматривала на Зилю. Прежняя уверенность покинула девочку. Она топталась у доски, должно быть ожидая подсказки учительницы. Лицо у неё делалось всё более озабоченным, на лбу прорезались морщинки. Вдруг как-то особенно быстро глянула на доску, схватила тряпку, принялась стирать всё, что написала перед этим, – кажется, сама поняла, где допустила ошибку.

Теперь Гаухар всецело погрузилась в свои тетрадки. Слыша краем уха частое постукивание мела на доске, она молча улыбалась. Но вот постукивания прекратились. Гаухар подняла голову. Да, решение было правильным, и ведь задачку учительница нарочно выбрала потруднее. Всё же Зиля справилась молодцом.

– Очень хорошо! – похвалила Гаухар. – А теперь объясни решение.

Бойкая, сообразительная девочка, ничего не скажешь. Голосок Зили звучит смело и уверенно. Гаухар довольна, что вовремя приструнила её.

Несколько учеников, вызванных к доске вслед за Зилей, тоже показали себя не с худшей стороны. Запинались, правда, выжидательно посматривали на учительницу, но в общем-то честно заслужили свои четвёрки.

Ребята шумной гурьбой покидали класс. Начались обычные толкотня, шум, кто-то показывал мастерское умение ходить с портфелем на голове, не придерживая его руками. Тут уж никто не слышит голос учительницы: «Тише, ребята, тише!»

Гаухар направилась в кабинет Бибинур-апа, впервые подумав беспокойно: «Всё же зачем я ей понадобилась?»

Несколько преподавателей уже ожидали директора, – наверное, тоже вызваны по делу. Пока что завязался обычный разговор о недостатках, подмеченных в учебниках и программах, об особенностях и трудностях учительского дела. Гаухар уже не первый день перестала чувствовать себя новичком и на равных правах втянулась в разговор. Возможно, под влиянием только что закончившихся удачных уроков арифметики, она, словно забыв о вчерашних тяжких раздумьях над собой, вдруг призналась:

– Знаете, я порой не понимаю себя. Или мне просто везёт, или у меня ещё недостаточно опыта, но я почему-то не испытываю тех «безмерных трудностей», на которые жаловалась классная руководительница Александра Николаевна. Конечно, трудности в нашем деле есть, и они доставляют беспокойства и огорчения. Но чтоб «безмерные» да ещё «непреодолимые» – что-то не помню…

– Поработайте ещё годков десяток, тогда будет что вспоминать, – возразила обидчивая Александра Николаевна.

– Возможно, – согласилась Гаухар. – Я ведь заранее признала, что опыт у меня недостаточный… Всё же приведу пример. После прошлогодних экзаменов ко мне заявился корреспондент комсомольской газеты: «Вот вы молодая учительница, расскажите о трудностях своей работы, об их преодолении, иной раз требующем известного героизма». Я хотела помочь корреспонденту, но так и не могла вспомнить ни одного примера, когда преодоление трудностей в нашей работе потребовало бы героизма.

В разговор вмешалась преподавательница географии. Она была старше других, но обычно сторонилась всяких споров. Голос у неё тихий, всё же достаточно внятный, – сказывалась долголетняя привычка: не напрягая голосовых связок, говорить так, чтобы слышал весь класс.

– Знаете, корреспонденту гораздо легче было бы найти материал о героизме воинском – там всё на виду. О наших повседневных трудовых подвигах, – я всё же избегаю слова героизм, – писать очень трудно. Потому и редко пишут об этих подвигах. Да и существуют ли они?.. Я ничем не хочу хвалиться. Но взгляните на мои волосы. Можно подумать, что старость так выбелила их. Нет, в сорок лет я была уже совершенно седая. И не от особого горя, не от бед. От величайшего напряжения в работе, которое я испытывала, испытываю и сейчас. А ведь предмет у меня вроде бы не такой уж трудный – всего лишь география. Но, преподавая любой предмет, мы обучаем и воспитываем человека! Человека – творца новой жизни! Подумайте, какая огромная ответственность! Быть или не быть человеку с большой буквы – во многом зависит от нас, от нашей умелой работы. Вот сейчас я, пожалуй, не побоюсь громких слов: в этой работе есть не только подвиг, но и поэзия. Гаухар утверждает, что так и не нашла для корреспондента примера особых трудностей нашего дела. Но не замечать этих трудностей, порой необычайно сложных, требующих напряжения всех сил, – это уже само по себе является чем-то вроде подвига. А что такое подлинная поэзия? На мой взгляд это прежде всего подвиг… Права я или неправа, судите сами.

Учительница географии замолчала и глубже уселась в кресло. Старенькая, маленькая, она сделалась почти незаметной в дальнем затенённом углу просторного кабинета.

Стало тихо. Каждый, должно быть, сверял мысленно только что услышанные слова. Примечательно – никто не подскочил, не воскликнул: «Да, да, героизм, поэзия!» Сидели тесным кружком и молча думали.

Гаухар вдруг вспомнила случай с Акназаром. Сколько волнений и тревог пережила она, не считая уже хлопот. Похоже ли это хоть в какой-то мере на подвиг – не ей судить, а вот героизм Акназара, проявленный при спасении утопающего мальчика, бесспорен! Она подумала: «Об этом случае и рассказать бы корреспонденту. – Но тут же вспомнила: – Корреспондент был ещё до отъезда Акназара в пионерлагерь». Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться, только улыбнулась про себя.

Тишину нарушила Миляуша. Она, как всегда, не вошла, а вбежала. Громко поздоровалась со всеми. Заглянула в окно, воскликнула:

– Смотрите, опять снег пошёл! Так и сыплет, хлопья кружатся, словно белые бабочки!

Она подсела к Гаухар на диван, стоявший несколько отдалённо. В бурном оживлении Миляуши всё же не трудно было угадать тревогу, озабоченность.

– У тебя что-нибудь случилось? – вполголоса спросила Гаухар. – Может, с Вильданом поссорилась?

– Ого, попробовал бы он ссориться! – вызывающе ответила Миляуша. Но сейчас же переменила тон: – Ах, Гаухар, ничего не скроешь от тебя…

Оказывается, всё те же двое «технариков» не давали Миляуше покоя. Когда-то она сама потакала их пристрастию к технике, не предполагая, как далеко зайдёт это одностороннее увлечение.

Весной, когда Миляуша шумно восстала против позорного отставания «технариков» по истории и литературе, задиристые ребята струсили. Они притихли и двоек больше не получали. Казалось бы, и в новом учебном году дело у них пойдёт нормально – ведь ребята-то способные. Однако, благополучно перейдя в десятый класс, «технарики» решили, что теперь-то уж они «выиграли битву»: годовую троечку им кое-как «натянули», – значит, аттестат обеспечен. На днях Галина Алексеевна, преподавательница языка и литературы, с огорчением сообщила Миляуше, что опять вынуждена была влепить «будущим инженерам» по двойке. Они заявили Галине Алексеевне, что «Война и мир» и «Песня о Буревестнике» им не нужны, они, видите ли, не собираются быть писателями. Позиция преподавателя физики, как и в прошлом году, была более чем странной. Он сказал Галине Алексеевне: «Зря вы сажаете ребят на раскалённую сковородку. Они с неё постараются спрыгнуть поскорее. И совершенно естественно. Жалко вам, что ли, очередной троечки для них?»

– Мы здорово сцепились с физиком, – продолжала Миляуша. – Не знаю, чем это кончится. Меня возмущает его поведение. Вместо того, чтобы поддержать других преподавателей, он вносит раскол, дурно влияет на ребят… Вот пришла посоветоваться с директором. Ты поддержишь меня?

– Безусловно, – сказала Гаухар. Помолчав, добавила не совсем уверенно: – Пожалуй, только не сегодня.

– Почему?

В эту минуту открылась дверь, в кабинет вошла Бибинур. Оглядела присутствующих, спросила:

– Все ко мне?

Ей ответили утвердительно.

– Видишь, сколько желающих, – шепнула Гаухар подруге. – Вряд ли успеешь поговорить о своём деле.

– Ты, пожалуй, права, – согласилась Миляуша. – Отложим до другого раза. Тогда не будем мешать, пойдём…

– К сожалению, не могу. Меня зачем-то вызвала Бибинур-апа. Придётся подождать.

Миляуша понимающе кивнула, на цыпочках вышла из кабинета.

Тем временем Бибинур со свойственной ей распорядительностью уже отпустила половину преподавателей. Против ожидания Гаухар, ненадолго задержались и остальные.

– Извини, – обратилась директор к Гаухар, – хоть я и сама позвала тебя, а пришлось ждать. Что поделать, – вздохнула она, – не хозяйка я себе. – Голос у неё усталый, да и лицо как-то осунулось. – Как живёшь, Гаухар? Всё ли в порядке?

– Не могу пожаловаться… У вас у самой-то как?

– Неважные дела у меня дома, неважные, – глухо проговорила Бибинур.

– Да что случилось-то, можно узнать? – За какой-нибудь час Гаухар второй раз спрашивает об одном и том же: сперва у Миляуши, теперь вот у директора, – бывают же такие несчастливые совпадения.

– У меня, Гаухар, нет секретов от тебя… В общем-то пока ничего страшного. Да вот Гульназ, дочка, хворает. Уже целую неделю… – Лицо седеющей, пожилой учительницы было грустным. Казалось, от всего отрешилась она, ничего нет ни на уме, ни на сердце, кроме материнской тревоги. А вот школу не может покинуть, – с минуты на минуту ей должны позвонить из районо. Правда, она попросила старушку соседку навещать Гульназ, но старый человек может и забыть, о чём просили её, или вдруг растеряться.

– Я ведь ничего не знала, Бибинур-апа, поверьте! Если б только знала… – жалобно оправдывалась Гаухар.

– Спасибо, понимаю. Но я позвала тебя не для этого. – Бибинур-апа качнула головой, словно стараясь отделаться от гнетущих мыслей. И добавила: – Я уже не знаю, – может, это обманчиво, а может, и вправду, но сегодня ей как будто немного лучше. Врач тоже так сказал.

– Что с ней?

– Грипп в тяжёлой форме. Мы зачастую легкомысленно относимся к гриппу, а это, оказывается, очень коварная болезнь… – Она опять болезненно вздохнула, будто ей сдавило грудь. – Ну ладно, будем надеяться. Я хотела, Гаухар, спросить тебя – от Галимджана получаешь письма?

– В последнее время не получаю, – смущённо призналась Гаухар. – Я сама виновата, давненько не писала ему. Посылать просто приветы – пустое дело, а беспокоить пожилых людей своими переживаниями как-то совестно. Я и без того так им обязана… Как они там, живы-здоровы?

– Всё благополучно. В каждом письме справляются о тебе.

– Спасибо. Обязательно напишу им, непременно!

– Они рады будут, – Бибинур достала из портфеля довольно пухлый конверт. – Когда придёшь домой, внимательно прочти вот это письмо.

– Там что-нибудь меня касается? – Острая тревога охватила Гаухар.

– Есть и о тебе… Хотела просто пересказать, да, признаться, что-то сил нет.