Словно в предчувствии беды, Гаухар не могла прочитать это письмо здесь же, в школе. Если бы в нём не было ничего плохого, Бибинур перед тем, как вручить конверт, не сделала бы пространного вступления. Гаухар хотелось как можно скорее остаться наедине с собой, – люди, как бы ни были близки, всё же стесняют друг друга, когда предстоит обдумать или сделать нечто глубоко личное.

Дома Гаухар, как бы готовясь к какому-то испытанию, прежде всего переоделась, причесалась. Тётушки Забиры не было дома, но на столе хлеб, ложка, тарелка, – значит, горячая еда в печке. Гаухар как-то бездумно собрала обед, на самом-то деле пища не шла на ум. Мысль о письме царапала сердце. Всё же Гаухар сдержала себя до той минуты, пока не убрала со стола, лишь после этого достала из портфеля конверт.

Первые две страницы она просмотрела бегло. Там были приветы для Бибинур и Гульназ, сообщения о здоровье семьи Галимджана, об учёбе дочерей. Но вот, начиная с третьей страницы и почти до конца, всё близко касалось Гаухар.

Галимджан-абы писал:

«…Конечно, я мог бы обратиться непосредственно к Гаухар, но поскольку давно не получал от неё ни строчки, не знаю, как там обстоят дела. Поэтому решил написать тебе, сестра. Если найдёшь нужным, дай Гаухар прочесть это письмо. Если же по каким-либо соображениям сочтёшь это неуместным, воздержись. Полагаюсь на твою волю».

После этого предисловия начиналось главное. Хотя Бибинур нашла возможным передать ей письмо, всё же у Гаухар было такое ощущение, словно не бумагу держала в руках, а горящую головню. Вот что было дальше:

«…Когда Гаухар в начале августа приезжала в Казань, мы с ней довольно долго говорили о её жизни, о настроении. У меня сложилось впечатление, что в сердце своём она ещё не порвала окончательно с Джагфаром. Мне кажется, Гаухар и сейчас временами тоскует по бывшему мужу. Потому и спрашивала у меня совета: как ей быть? Признаться, мне не хотелось столь глубоко вмешиваться в личную жизнь Гаухар, хотя я и считаю её родным человеком. Я был очень осторожен в разговоре. Она обижалась на это, даже высказала прежнее своё недовольство тем, что я в своё время не сказал ей о намерении Джагфара жениться на Фаягуль. Правда, она сказала, что не помнит старое, но я думаю, что это просто отговорка. По-моему, Гаухар до сих пор не хочет понять простого: я тогда умолчал о предстоящей женитьбе Джагфара не потому, что оберегал его интересы, а потому, что не хотел преждевременно наносить ей новую рану.

Теперь дело ещё более осложнилось. Какое сейчас настроение у Гаухар, не знаю. Если же предположить, что она всё ещё как-то держит Джагфара в своём сердце, картина может получиться довольно безотрадная. Правда, я всё же надеюсь, что Гаухар найдёт в себе силы раз и навсегда покончить с прошлым, однако не исключаю и нечто другое. В этом случае Гаухар ожидают новые, ещё более тяжкие испытания.

Исрафил Дидаров в присутствии Гаухар уже говорил, что Джагфар сильно не ладит с новой женой – с Фаягуль. Возможно, они уже тогда решили развестись. Осторожный Дидаров не сказал об этом прямо, но всё же его визит к нам, несомненно, был связан с этим и являлся своего рода разведкой. Так вот теперь стало известно: Джагфар и Фаягуль развелись официально.

А сегодня Рахима сообщила мне ещё более удивительную новость: Джагфар жалуется нашим общим знакомым на то, что, дескать, очень скучает по Гаухар, раскаивается, что развёлся с ней. Говорит: «Причина всему – чужие наветы. Сейчас я готов просить прощения у Гаухар». Если верить ему, то он чуть ли не собирается поехать в Зелёный Берег.

Я пишу это, Бибинур, для того, чтобы и тебя, и Гаухар заранее предупредить о возможном появлении у вас Джагфара. Если Гаухар будет внезапно поставлена перед этим фактом, ей будет трудно сразу собраться с мыслями, а человек, застигнутый врасплох, мало ли что может натворить. Нужно, чтобы Гаухар окончательно решила вопрос, и решила правильно. Как говорят в народе: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Я лично всецело полагаюсь на её рассудительность. Теперь Гаухар накопила некоторый жизненный опыт, должно быть, лучше разбирается в людях, тем более – она знает Джагфара не со вчерашнего дня. Надеюсь так же, что есть у неё друзья, которые помогут добрым советом.

Из письма моего, думаю, можно понять мою собственную точку зрения на сложившееся для Гаухар трудное положение. Ещё раз подчёркиваю, чтоб она знала: не хочу навязывать ей своё мнение. И ты, Бибинур, тоже поостерегись. Пусть Гаухар сама решит, как ей поступить. Она ещё молодая, ей ещё жить да жить на свете. А жизнь, сама знаешь, даётся человеку однажды, и никто не имеет права так или иначе распоряжаться чужой жизнью. Повторяю: пусть решает сама.

Я вынужден написать об Исрафиле Дидарове хотя бы потому, что он как-то связал себя с судьбой Джагфара, следовательно, в какой-то мере был связан и с судьбой Гаухар. Ты хорошо знаешь моё подлинное отношение к этому бесчестному человеку. Справедливость в конце концов восторжествовала: Дидарова отстранили от должности главного инженера, оставили на заводе рядовым инженером. По-моему, и здесь он долго не засидится. Ему ведь хотелось бы теперь играть роль несправедливо обиженного специалиста, недооценённого руководителя. В коллективе, где хорошо знают цену Дидарову, этой роли ему не сыграть. Между тем он уже пытается, как принято говорить, «завоевать расположение зрителей», при каждом подходящем случае козыряет фразой: «Наши руководители привыкли время от времени просеивать людей; хоть ты и хороший работник, но надо тебя «освежить». Ход этот понятен. Все мелкие, подлые душонки всегда стараются изобразить себя жертвами злой воли. Полагаю, Гаухар полезно знать о теперешнем положении Дидарова».

Гаухар ещё и ещё раз перечитала пространное письмо, стараясь глубже вникнуть в рассуждения Галимджана. Отложив письмо в сторону, задумалась. Она была необычайно взволнована и в какой-то мере растеряна. Надо хоть немного успокоиться, привести мысли в порядок.

Было время – она и жалела, и мучилась за Джагфара. Представляла его одиноким, заброшенным, даже голодным. Готова была на крыльях лететь, чтобы помочь ему. Но выяснилось, что он не только не мучился, но даже и не скучал, развлекался, сколько душе хотелось. Возможно, теперь ему действительно плохо. Возможно, и в самом деле он вспоминает о ней. Но вот вопрос – с какой целью? Чтобы вернуть себе служанку, рабыню, наложницу? Гаухар далека от чувства мести, злорадства, она и сейчас всё ещё способна пожалеть Джагфара. Но перед этим надо подумать хорошенько, всё взвесить, проверить…

Надо было бы готовиться к урокам, зажечь свет, разложить на столе тетради. Но ей не хотелось отрываться от своих мыслей, они словно на крыльях качали её. Как она встретит Джагфара, если он приедет? Что скажет ему в первые минуты?..

«Погоди, – остановила она себя, – а когда всё же может приехать Джагфар? Ведь письмо написано Галимджаном уже давненько. Значит, может приехать скоро, даже завтра… даже сегодня… Вон, кажется, хлопнула калитка… Да, в самом деле хлопнула!..»

Гаухар встала, повернула выключатель в своём уголке за занавеской, потом в горнице, – всё сразу залилось светом. А она не переставала прислушиваться. Заскрипели половицы в сенях, открылась дверь в кухню, вошла тётушка Забира.

Она первым долгом спросила:

– Я оставила в печке обед. Ты поела?

– Спасибо, поела, тётушка Забира.

– Вот и хорошо. Значит, поставлю самовар. У меня и у самой в горле пересохло, разве возле больной о себе подумаешь.

Наливая воды в самовар, насыпая уголь и разжигая лучину, она рассказывала, почему так надолго отлучилась из дома. Её позвали к пожилой двоюродной сестре, которая внезапно почувствовала удушье и подумала, что умирает. Пока дождались неотложную помощь, прошло немало времени. Врач, сказав непонятное слово «спазм», прописал лекарство и уехал. А тётушка Забира пошла в аптеку. После капель сестре сразу стало лучше. Тут Забира вспомнила, что ещё утром ушла из дома.

Накрывая стол в горнице, она всё поглядывала на квартирантку – Гаухар сидела между двумя кадками с цветами, и тень от листьев падала на её задумчивое лицо.

– Когда ходила в аптеку, встретила Талию, – повела разговор тётушка Забира. – Ужасно скандалит, на тебя зубами скрежещет.

– Не знаю, что ей надо от меня.

– Ах, боже мой! Что взбрело ей в башку, то и болтает. Только бы шуметь.

– Что-нибудь новое выдумала?

– Какое там, всё одно и то же – из-за своего сына… «Сорвала, говорит, с моей ветки единственное моё яблочко. Пусть, говорит, отдаёт в интернат чьего хочет ребёнка, а я Акназара всё равно заберу домой».

– Она забрала бы, да Акназар не желает возвращаться к ней.

– Вот это и взбесило её до крайности…

Тётушка Забира внесла в горницу и поставила на стол самовар, испускающий струи пара. На столе лежал белый хлеб, творог, варенье, но Гаухар словно не замечала ничего.

Тётушка Забира уже знает: у её жилицы неуравновешенный характер. Если уж загрустит, то молчит весь вечер. А отчего это происходит, Забира до сих пор не может понять. Возможно, скучает Гаухар по прежней своей хорошо обеспеченной жизни в Казани. А что у Гаухар есть сейчас? Ничего нет! Женщине нелегко заново строить жизнь.

Тётушка Забира догадывается, для чего частенько заходит Агзам. Но, кажется, он не очень-то решителен. Женщины не жалуют таких. Может быть, поэтому Гаухар так неровно и держится с ним: то очень приветлива, то слишком холодна. Вот сегодня даже и не вспомнила о нём.

Тётушка Забира смолоду и сама не привыкла молча глотать слёзы, недолюбливает и других, коль начинают кукситься. Это единственное, что не нравится ей в Гаухар. Куда лучше, когда и в печали человек не разучился смеяться. Кого удивишь ахами да вздохами! Сама Забира обычно пела, если уж очень грустно становилось в одиночестве. Пела, хотя ни слухом, ни голосом не наделена от природы. После того, как у неё поселилась Гаухар, Забира перестала петь из боязни, что квартирантка, не дай бог, примет её за помешанную.

– Гаухар, ты, может, нездорова? Голова у тебя не болит? – не выдержав, испытующе спрашивает Забира. – Ты вроде бы побледнела немного.

– И не побледнела, и голова у меня не болит, тётушка Забира, – невесело улыбнулась Гаухар. – Признаться, чего-то крылья опустились.

– Это зря, Гаухар! Ты не поддавайся печали. Вон моя двоюродная сестра чуть прихворнула, уже начала прощаться с жизнью. Оказалось, рано. Это ни к чему. Последний-то день и без нашего зова придёт. А пока живёшь, надо жить. Особенно в твои годы.

– Согласна, тётушка Забира, да вот плохие мысли донимают…

– Выбрось их на улицу, коль донимают!

– Это что, так советуют мудрые люди?

– Я, Гаухар, не принадлежу к мудрым, толком и книг не читаю, а песни теперь только по радио слушаю. Я лишь повторяю то, что слышала от стариков.

– Твои слова, тётушка Забира, справедливы. Умом я согласна с тобой, а вот с сердцем ничего не могу поделать…

Со стола убирали вдвоём. Потом Забира ушла на кухню. У женщины всегда найдётся работа, особенно когда плохое настроение.