Вот и миновало долгожданное первое сентября, заставлявшее волноваться каждого преподавателя, особенно Гаухар, проработавшую всего лишь год в этой школе. Теперь класс для неё уже не дремучий, неизведанный лес, который способен шуметь даже в безветренный день. Все ребята стали своими, родными. Она знает их сильные и слабые стороны; эти озорные глазёнки и лукавые улыбки уже не таят в себе какие-то опасные загадки, в них ведь само детство со всей его непосредственностью, чистотой, избытком энергии, порой даже выливающейся в неосознанное злое озорство. И всё же дети остаются детьми. Далеко не всегда можно повлиять на них окриком, приказанием. Будь с ними старшим авторитетным другом – вот простое, но так труднодостижимое правило.

Слушая «отчёты» учеников о том, как они провели лето, Гаухар сочла необходимым наряду с другими похвалить и Акназара. На перемене она видела, как ребята окружили Акназара, – должно быть, расспрашивали о подробностях его смелого поступка. Она убедилась, что не ошиблась, выделив Акназара: нельзя оставлять без умеренного поощрения хороший поступок ученика. Убедилась и в другом: сам «герой» не становится хвастливым, когда поступок его предан гласности. Акназар, например, сказал ребятам о себе: «А чего тут особенного?»

В первые же дни занятий Гаухар рассказала ребятам о своём путешествии по Волге и поездке в город Юности. Это был целый цикл тщательно подготовленных бесед. Надо было содержательно и с подъёмом рассказать о городах и сёлах, связанных с примечательными историческими событиями или с деятельностью выдающихся людей. Темы про Сталинград и Горький потребовали от неё особенно подробного конспектирования. Не обошлось без разговора и о городе Юности. Если Сталинград – это песнь о героизме народа, борющегося за свободу Родины, то город Юности примечателен чертами ещё одного зародившегося современного индустриального комплекса, который будет оснащён самой передовой техникой в сочетании с наукой. Глаза ребят горели, лица разрумянились, когда Гаухар рассказывала, как интересно и почётно будет работать на этих предприятиях.

Увлекаясь и радуясь вместе с ребятами, Гаухар сознавала, как с каждым днём вырастает в её глазах значение собственного скромного труда. Это доставляло ей огромное удовлетворение. За эти дни даже в самые отдалённые уголки её внутреннего мира, где временами ещё оживали тени прошлого, как бы пробились солнечные лучи. Она не хотела больше думать ни о коварстве Исрафила Дидарова, ни о запутанной, мрачной жизни Джагфара. Она поняла со всей неотвратимостью: Джагфар получил именно ту скандальную, жалкую жизнь, которую заслужил, – ну пусть сам и расхлёбывает!

Пожалуй, это было самое ценное, чем жизнь обогатила Гаухар в награду за долгие её страдания. Груз прошлого теперь уже не тяготил её, не пригибал к земле.

А тут ещё, словно в подтверждение мыслей Гаухар, пришло из Казани письмо от Галимджана-абы и Рахимы-апа. В жизни Джагфара никаких изменений к лучшему, сообщалось в письме. Да и откуда взяться изменениям, если человек без всякого сопротивления со своей стороны катится и катится вниз. О Дидарове тоже упоминалось: «На заводе всерьёз подняли вопрос о главном инженере. Теперь совершенно открыто говорят о том, что его вот-вот снимут, – слишком много неблаговидных поступков накопилось за ним. Уже и преемника его называют. Как-то я говорил тебе о Светлане Нилиной, молодом, очень способном инженере, – так вот её и прочат».

Ну вот и Дидарова ожидает заслуженный конец. Заводской коллектив вытесняет из своей среды чужеродных людей.

* * *

В начале сентября шли затяжные дожди, ожидалось, что осень в этом году будет ненастная. Но природа рассудила по-своему. В середине месяца установились на редкость погожие дни. Леса оделись в осенний многоцветный наряд. Пригревало солнце, в прозрачном воздухе, рея и колыхаясь, плыла паутина. Выйдешь на улицу – сердце радуется. Люди весёлые, одеты по-летнему. Пристань на Каме опять оживилась: прибавилось пассажиров, чаще причаливали пароходы. Вечерами на берегу Камы до позднего часа не умолкают голоса и смех гуляющих.

Теперь Гаухар редко выходит на берег Камы. Четвёртый класс потребовал от неё значительно больше работы, нежели третий. К тому же прибавилось у Гаухар различных общественных нагрузок; в прошлом году её, как новенькую, не очень-то обременяли, а теперь, видимо, решили: пусть расквитается за прошлое. Каждый свободный час Гаухар готовилась к институтским экзаменам. Агзам принёс ей целую пачку учебников, сохранившихся у него после окончания института.

Вечерами, когда перед сном оставались свободные минуты, Гаухар думала о себе. Агзам становится ей всё ближе. Это скрашивает жизнь и в то же время пугает. Бывает настроение, когда она почти готова сказать ему: «Вам не следует больше заходить ко мне». Она ведь уже не девчонка, это в девятнадцать-двадцать лет море по колено, – ну, встречались, гуляли, потом, с обоюдного молчаливого согласия, разошлись… А когда тебе под тридцать, да ещё после того, как пережила такую драму, надо смотреть на жизнь серьёзнее. Пока что ей ещё приходят в голову отрезвляющие мысли, но что останется от этих мыслей в недалёком будущем? Возможно, и стружек не соберёшь. Выходит, начинай жизнь сначала. Не поздно ли?..

Впрочем, для хорошего нет поздних часов. Если посмотреть на семью Агзама, там не заметно ничего легкомысленного – все от стара до млада люди обстоятельные, не порхают по жизни, как бабочки, каждый верен своему делу и привязанностям. Судя по всему, родители Агзама жили всю жизнь душа в душу, делили попалам горести и радости и сейчас относятся друг к другу с большим уважением. Только в такой семье и может вырасти уравновешенный, но полный жизнерадостности и деловой энергии человек. И разве не такой обещает быть Джамиля? После успешных вступительных экзаменов она проездом из Казани ненадолго остановилась в Зелёном Береге, чтобы повидать брата. Гаухар встречалась с ней, находила истинное удовольствие в разговорах с умной, развитой девушкой. Теперь Джамиля всецело погрузилась в учёбу. Она пишет из Казани, что увлечена занятиями в Химико-технологическом институте, поставила перед собой цель получить диплом инженера.

О деде Хайбуше Гаухар вспоминает с доброй улыбкой. Что ж, старым людям свойственна излишняя говорливость, они и прихвастнуть не прочь. Но в уме, в мудрости Хайбушу не откажешь.

Конечно, она не обходит в своих раздумьях и Агзама. Перед сном ей уже не хочется глубоких, беспокоящих мыслей, достаточно бывает их днём. Сейчас короткие воспоминания об Агзаме согревают её. В такие минуты большего ей и не надо. А завтра будет видно, жизнь подскажет, что делать. Обычно с этой мыслью она и засыпает. Теперь спится ей спокойно.

Утром лёгкими шагами идёт в школу. Точно по звонку открывает дверь в класс, потом перекличка, начало урока… Бывают, конечно, и трудные дни: урок не ладится, ребята, словно подчиняясь какому-то дурному внушению, отвечают плохо, путаются. Раньше Гаухар пугалась таких незадачливых дней: «Что, если и дальше так пойдёт?» Но теперь это бывает редко, она знает: это всего лишь временная заминка. Ведь вообще-то класс у неё совсем не плохой. Завтра всё войдёт в прежний ритм.

Как правило, возвращается из школы уже затемно. А сегодня было родительское собрание, запоздала ещё больше. Но шла домой с матерями учеников, её проводили до самого переулка. Особенно приветлива с ней мать Зили. Она не нарадуется на свою девочку. Готова целыми вечерами слушать, как Зиля читает ей вслух, – сама-то ведь малограмотная, да и зрение плохое.

Чуть перешагнув порог, Гаухар обращается к тётушке Забире:

– Умираю, пить хочу! В горле пересохло, разговоров было много на родительском собрании.

– За чем дело стало, – отвечает Забира. – Давай раздевайся, самовар как раз готов.

Тётушка Забира водрузила на стол гудевший самовар, расставила чашки, завязала платок на затылке и села на своё обычное место, готовая к священнодействию. Не успели они выпить по чашке чая, в дверь постучались.

– Можно? О-о, кажется, я опять угодил к чаепитию! – смутился Агзам.

– Значит, желаете нам добра, верная примета. Так ведь, тётушка Забира?

– По-другому быть не может.

Гаухар быстро просматривает принесённые Агзамом книги, – все оказались очень нужными.

– Где вы их раздобыли? – спросила довольная Гаухар.

– Да уж раздобыл, – улыбнулся краешками губ Агзам.

– Ладно, Гаухар, не заставляй гостя стоять. Прошу к столу, Агзаметдин.

– Спасибо, тётушка Забира. Не беспокойтесь, я недавно пил чай.

– Я ведь не говорю, что не пил. Садись вот тут, потом проверим, пил или не пил. А вдруг и перекусить не откажешься.

Агзам не переставал улыбаться.

– Да я и без проверки правильно говорю. У нас тоже только что закончилось собрание. Я во время перерыва выпил в буфете стакан чаю.

– Э-э, в буфете! – отмахнулась Забира. – Разве это чай? Сквозь него Казань отсюда видать.

– Тётушка Забира скажет! – рассмеялась Гаухар. – О чём же говорили на вашем собрании?

Агзам слегка пожал плечами:

– Ничего нового. О борьбе учителей за успеваемость.

– О каких школах шла речь?

– О пятой и седьмой. Но ваша Бибинур-апа тоже была.

– Выходит, скоро и к нам пожалуете с обследованием? Бибинур-апа не зря приглядывалась к тому, что было на собрании.

– Соскучились, что ли, по начальству?

– Знаете, как-то веселее бывает, когда начальству покажешься на глаза.

– Поешь мяса, Агзам, – хлопотала Забира. – С супом, конечно, было бы лучше, да кончился за обедом суп.

– Э, вот уж в самом деле не голоден. Я плотно перекусил в том же буфете. Чай у вас и правда гораздо вкуснее, не сравнишь с буфетным. Налейте-ка ещё чашечку…