На аэродроме Гаухар встретила вся семья Галимджана-абы. Дочери только что вернулись с целины, выросли, похорошели. К удивлению Гаухар, среди встречающих была и Гульназ, дочка Бибинур-апа. Оказывается, они с матерью только вчера вернулись с юга. Бибинур, не теряя времени, отправилась в Зелёный Берег, а дочку оставила погостить у дяди до начала учебного года. Гульназ в новом платье, самом что ни на есть модном. Косы у неё отросли длинные, на лбу чёлка. Ну прямо невеста, а не какая-то там девятиклассница. Гульназ очень гордится тем, что выглядит совсем взрослой. За этот год Галимджан-абы ничуть не изменился: подвижен, говорлив, приветлив. А вот Рахима-апа опять, что называется, прибавила в теле. Не надо бы ей полнеть – рыхлеет, тяжело двигается.

В этот приезд удача сопутствовала Гаухар. Буквально за два часа она управилась со всеми делами в институте: встретила кого надо, со всеми переговорила. Выяснилось, что в учёбе её ничто не изменится, осложнение только в одном: каждый раз придётся тратить время на поездки туда-обратно. Она запаслась в институте всеми необходимыми программами, ей вручили целую пачку различных пособий. Преподаватели расспрашивали её о Зелёном Береге, о постановке учебного дела. Оказалось, что одна преподавательница хорошо знает Бибинур, вместе учились когда-то. Кое-кто вспомнил здесь и об Агзаме Ибрагимове – он выпускник этого же института, каждый раз, приезжая в Казань на совещание, непременно наведывается в институт. Когда заговорили об Агзаме, Гаухар почувствовала, что краснеет, ей стоило немалых усилий держаться спокойно. В эти минуты она думала об Агзаме: «Вот странный человек – ни разу не обмолвился об институте. Не любит говорить о себе».

По дороге из института она завернула в книжный магазин, купила несколько нужных книг. Отдохнула около памятника Мусе Джалилю, – когда жила в Казани, редко проходила мимо памятника, чтобы не остановиться.

Наконец-то села в троллейбус. Вот тут она и увидела Исрафила Дидарова.

Теперь Гаухар уже не сжималась в страхе при мысли, что встретит в Казани кого-либо из свидетелей пережитого позора и горя. Не вздрогнула она и при виде Исрафила. Он очень пристально посмотрел на неё, затем почему-то снял пиджак, повесил на руку. Летнюю белую шляпу оставил на голове.

Гаухар сдержанным кивком первая поздоровалась с ним. Дидаров не замедлил поклониться в ответ. Оба стояли не двигаясь, не произнося ни слова. Всё же Дидаров подошёл к Гаухар, подал ей руку, чуть улыбнулся.

– Какими судьбами? Я слышал, что вы в районе.

Гаухар разговаривала с Дидаровым очень сухо, тем не менее он успел выспросить и узнать, что она остановилась у Галимджана, завтра же улетает в Зелёный Берег. Он слушал, время от времени кивал всё с той же снисходительной улыбкой. Гаухар спохватилась и выругала себя за неосмотрительность: ведь Дидаров расспрашивает её, возможно, для того, чтобы пересказать Джагфару. Ну и пусть! Не всё ли ей равно…

Эта неожиданная встреча изменила течение мыслей Гаухар. Она ведь не собиралась вспоминать в Казани ни о Джагфаре, ни об Исрафиле, а вот поди ж ты, как бывает.

Гаухар рассказала об этой встрече Галимджану и Рахиме. В свою очередь Галимджан сообщил, что с полгода назад поговаривали, будто Дидарова снимают с работы, да он и сам признавался Галимджану: «Я решил оставить обязанности главного инженера, перейти на работу полегче». Потом дело как-то уладилось. Во всяком случае, за последнее время на заводе уже не говорят об уходе главного инженера. Сам Галимджан по-прежнему работает начальником цеха, но у него нет охоты вмешиваться в дела начальства.

– Я всё-таки не совсем понимаю ваш коллектив, Галимджан-абы, – заговорила Гаухар. – Как вы столько времени терпите этого пройдоху Дидарова? Я возмущаюсь не только потому, что Исрафил напакостил лично мне, он вообще бесчестный человек, наверняка не чист на руку. От такого работяги можно ожидать всего…

Галимджан слушал молча, должно быть нервничая, подёргивал усы, собирался было что-то ответить, но тут по какому-то делу явился к нему человек с завода, пришлось прервать разговор.

В первое же свободное время Гаухар навестила Джамилю, сестру Агзама, – девушка приехала сдавать экзамены. Разыскать её было нетрудно. Агзам записал для Гаухар адрес казанских знакомых, у которых остановилась Джамиля.

Девушка рассказала, что она уже сдала два экзамена, самые трудные, осталось ещё два – эти будут полегче. Она надеется, что всё обойдётся хорошо: впрочем, как знать… У себя в городе Юности Джамиля была боевой девушкой, а здесь выглядела и озабоченной, и отчасти растерянной. Что поделаешь, Казань – большой город, не сразу освоишься…

– Передайте брату привет. Как только закончу с экзаменами, дам телеграмму.

– Вы уже освоились в Казани? В кино, в театр ходите?

– Что вы, Гаухар-апа! Вздохнуть некогда. Кроме экзаменов, ничего не идёт в голову. Видите, как похудела!

– Ничего, поправитесь, – улыбнулась Гаухар. – Здешние парни заглядываться будут.

– Полно вам, Гаухар-апа, мне не до шуток.

На прощанье они расцеловались. Гаухар пожелала девушке побольше набрать пятёрок.

Ну что тут особенного – навестила Джамилю? Кто из других знакомых не сделал бы этого? Однако Гаухар придавала встрече особое значение. Вряд ли она пошла бы к девушке, не будь у неё своих соображений… Она рассталась с Джамилёй успокоенная, с сознанием исполненного, чуть ли не родственного долга.

Гаухар возвратилась к своим старым друзьям в надежде, что будет продолжен интересный, задушевный разговор. Но едва успели они пообедать, в прихожей раздался звонок. Гость оказался совершенно неожиданным.

– Здравствуйте! Как поживаете? Здоровы ли, Галимджан-абы, и вы, Рахима-ханум? Ещё раз здравствуйте, Гаухар-ханум… Увидел вас давеча в троллейбусе – и едва узнал. Ну, думаю, хорошему человеку пища всюду на пользу – посвежела, похорошела. А вот нам, давним казанцам, и курорт не помогает. Доктора нашли какую-то болячку в животе у меня. Уж не знаю, что там…

Дидарову не обрадовались ни хозяева, ни гостья. Только из приличия он был приглашён в комнату. Порядка ради Рахима-апа справилась о здоровье Фанузы и сейчас же пошла на кухню готовить чай.

– Ты, друг Галимджан, небось удивляешься – давно не заглядывал человек и вдруг зашёл… – Дидаров говорил одышливо, но это не мешало ему быть по-прежнему достаточно навязчивым. – Ну, зашёл – и всё тут. У меня ещё два отгула осталось. Пока что обойдутся на заводе и без меня. Квартальный план вы здесь перевыполнили, настроение у коллектива, говорят, неплохое, куда мне раньше времени совать шею в петлю… – Дидаров вытер платком вспотевшее лицо, ему жарко, снять пиджак он всё же не решился. – Э, думаю, дай-ка загляну без приглашения, небось в честь старой дружбы не выгонит Галимджан. На работе толкуем только о работе, а у человека бывают и другие интересы. Крутится колесо жизни – не остановишь… Приезжаю с курорта, а жена в слезах, у свояченицы Фаягуль лицо почернело, как земля. Спрашиваю, что случилось. Вот, говорит жена, Фаягуль всё на мужа не перестаёт жаловаться. Дома у них постоянные скандалы. Причины к этому всегда найдутся. Пословица не зря гласит: «Жена и развеселит, жена и разорит…» Лично я не склонен обвинять Джагфара. Мужчина есть мужчина. Я ведь заранее предупреждал свояченицу: «Обдумай хорошенько, из чего пироги печь будешь, потом тесто ставь». Вон Гаухар-ханум – и умница, и с характером, но не смогла удержать взбалмошного Джагфара. Тебе ли, вертихвостке, связываться с таким необузданным человеком!» Да разве она послушает…

«Вон как обернулось, – невольно подумала Гаухар. – Но зачем он рассказывает всё это?..»

Она вышла на балкон, засмотрелась на вечернюю Казань, – давно не видела города, с которым так много связано. Дом Галимджана окружён зеленью, обычный для большого города уличный шум долетает сюда глухо. Наверно, здесь когда-то был сквер, а то и парк – и теперь ещё местами высятся старые сосны. На скамейках под соснами беседуют старухи и старики, вокруг них бегает ребятня. Уже основательно завечерело, а они не торопятся домой.

Хотя здесь совсем другой район, но Гаухар чудится, будто сквозь деревья виден угол дома, в котором она жила с Джагфаром. Любопытно, что поделывает сейчас Джагфар? Ссорится с Фаягуль?.. Раньше Джагфар не устраивал шумных скандалов, она, Гаухар, вообще не терпит повышенного голоса. У них с мужем тоже были очень неприятные объяснения, но обходилось без крика. Гаухар покинула дом молча, без шуму, даже соседи не сразу узнали об этом. А теперь там скандалы! Каково Джагфару? Наверное, не как прежде, гордо, никого не замечая, проходит мимо людей? Что это за жизнь, если домашние твои дрязги известны всей улице! За спиной Гаухар скрипнула дверь. Это Галимджан вышел на балкон. Молча поставил свой стул, сел рядом с Гаухар. Он, по-видимому, сам не собирался начинать разговор, был чем-то расстроен.

– Что, ушёл гость? – спросила Гаухар.

– Ушёл, – со вздохом облегчения сказал Галимджан.

Набравшись смелости, Гаухар продолжала:

– Извините, Галимджан-абы, что вмешиваюсь в вашу жизнь… Часто бывает у вас Дидаров?

Галимджан ответил не сразу.

– Как тебе сказать, Гаухар… Раньше, когда не был главным инженером, захаживал. Ну, а как стал начальником, впервые заглянул.

– Значит, явился потому, что я здесь? Увидел меня в троллейбусе, спросил, где остановилась…

– Возможно, что и ради тебя.

– Что ему надо от меня? Я ничем не обязана ему, он мне тоже.

– Не знаю, Гаухар, что понадобилось Дидарову, он умеет держать свои мысли при себе.

– И всё-таки вы, Галимджан-абы, кажется, догадываетесь, что привело сюда этого человека, но из каких-то соображений не хотите сказать мне… Помните, в Зелёном Береге я спрашивала вас, не собирается ли Джагфар жениться на Фаягуль. Вы ответили: «Не знаю». А ведь знали. Но утаили от меня.

– Ты, Гаухар, сердишься на меня за это?

– Нет, Галимджан-абы, просто к слову пришлось. Вероятно, тогда так и надо было ответить, чтобы излишне не расстраивать меня. Ну, теперь-то ясно: я всё равно не удержала бы Джагфара ни от разрыва, ни от дальнейшего его падения.

– Ты считаешь, что он безнадёжно запутался в жизни?

– Думаю, что так. Если спасать его, так надо было раньше…

В темноте плохо видно лицо Гаухар, но заметно, что глаза порой поблёскивают. Значит, волнуется. «Неужели всё ещё думает о Джагфаре? – недоумевает Галимджан. – Это после всех оскорблений с его стороны, спустя год после развода, после того, как муж женился на другой… Вот и пойми женскую душу! Это глубина или отмель?..»

– Гаухар, я не собираюсь навязывать тебе своё мнение, – задумчиво начал Галимджан-абы. – Лично я считаю, что Джагфар ещё не совсем потерянный человек, хотя исправление для него – это длительный, трудный процесс… Всё же мне кажется, он осознал своё падение. Но беда в том, что он не пришёл к тебе с повинной. Если же ты предложишь ему примириться, он всю вину за развод свалит на тебя, а сам в своих глазах останется чистеньким, белее молока. Вот ведь какое сложное положение. Тут только ты сама сможешь по-настоящему разобраться, что за человек Джагфар… А о Дидарове вот что скажу, – продолжал Галимджан, – это очень сложная натура. То, глядишь, он как бы весь перед тобой раскрывается, до последней косточки, то вдруг опять спрячется, как улитка в раковину. У нас на заводе до сих пор не могут разглядеть его подлинное лицо. Он может вчерашних друзей столкнуть в яму и затоптать, а завтра вознести до небес своих врагов, поручить им ответственные дела. Во всех этих вывертах он неизменно блюдёт свою выгоду. Ты находишься от него в стороне и не видишь всех его ухищрений, а я знаю его больше и всегда держусь настороженно. Однако мои отношения к нему не мерка для других. Я, Гаухар, хочу сказать тебе со всей откровенностью: человек должен уметь сам отличать своих врагов от искренних друзей. Можно раз-другой помочь неопытному человеку советами, но он не должен всю жизнь полагаться на советы других, хотя бы и уважаемых им, людей. Я хочу предостеречь тебя, Гаухар, – будь самостоятельней! Чтоб потом не пришлось раскаиваться: вот послушалась человека – и напрасно.

Теперь скажу последнее. Зачем пожаловал Дидаров?.. Я думаю, что он на разведку приходил. Посмотреть, послушать, что скажут здесь после того, когда узнают, что не удалась Джагфару новая семейная жизнь. Поручал ли Джагфар ему это? Скорее всего не успел. Исрафил сам забежал вперёд. Потом встретится с Джагфаром, доложит, что увидел и услышал. Может быть, эта услуга для чего-то пригодится ему… Ну, кажется, я утомил тебя разговорами?

– Нет, нет, Галимджан-абы, я слушаю очень внимательно!

– Да я, собственно, всё сказал. Осталось только вспомнить мудрую народную поговорку: «Чужой ум очень хорош, да для меня не гож». Я считаю и рискованным, да и нескромным навязывать другим своё мнение.

Оба они помолчали. Давние и ещё не совсем решённые раздумья вновь обступили Гаухар. Из мудрых рассуждений Галимджана следовал один вывод: советы друзей слушай, а свой ум держи про запас. Вообще-то Гаухар так и старалась поступать. Но она больше поддавалась влиянию чувств, нежели влиянию разума. Уравновесить то и другое тоже задача времени. Тут ничего не решишь с кондачка. Вот вернётся она в Зелёный Берег, там, в тиши и вдали от пережитого, всё обдумает. И на чём-то остановится.

А сейчас пока что ясно одно: когда-то она считала, что Зелёный Берег для неё нечто вроде полустанка. Теперь складывается так, что, пожалуй, полустанок превратится в станцию. Как бы там ни было, надо поскорее возвращаться в Зелёный Берег, там всё будет видно.

– Что же, – подал голос Галимджан, – побеседовали на воздухе, пора и в комнаты.

– Пора, – со вздохом согласилась Гаухар.

Но спать ей не хотелось. Гаухар зашла на кухню, где Рахима-апа заканчивала последнюю уборку. Она испытующе посмотрела на гостью:

– Расстроил тебя этот Исрафил? Всё ещё раздумываешь?

– Никак не могу разобраться в своих мыслях, Рахима-апа. Там, в Зелёном Береге, как-то забываться стала, на душе было вроде бы спокойно. А здесь опять взбудоражилась.

– Вы с Галимджаном об этом говорили?

– О чём же ещё… У кого что болит, тот о том и говорит.

– Галимджан относится к тебе как к родной дочери, плохого не скажет. Я по-женски хотела бы добавить кое-что, а там хочешь – слушай, хочешь – нет. Последний шаг – в плохую ли, в хорошую ли сторону – всё равно сама сделаешь… Мы здесь не теряли из вида Джагфара. Ну как бы тебе сказать?.. Он изменился, но… кажется, не в лучшую сторону. Галимджан своё твердит: мы, дескать, наблюдаем за ним со стороны, наше мнение может оказаться односторонним. А я склонна больше слушать своё сердце… Мне почему-то нисколько не жаль Джагфара. Мне кажется, он по заслугам наказан судьбой. Фаягуль заставляет его плясать на горячих угольках. Конечно, и ей достаётся на орехи. Одним словом, у обоих весёлая жизнь. Джагфар ожесточился. Если тебе и раньше было трудно влиять на него, то теперь, пожалуй, совсем не удалось бы… Ты, конечно, и о приходе Дидарова думаешь. По-моему, не заслуживает он этого. Подальше от него. Этот человек способен только зло приносить. И не то чтобы умышленно. Он сам не знает, что будет делать через час. От Дидарова всего можно ждать.

– Рахима-апа, как по-вашему… – Гаухар с трудом заставила себя закончить фразу: – Фаягуль очень обижает Джагфара?

– Я же сказала – ей тоже достаётся. Потому она и ходит жаловаться к сестре. Оба они стоят друг друга.

– А я, Рахима-апа, не скрою от вас, весь год ждала чего-то… Тайно, в душе, ждала. И часто склонялась к тому, чтоб пожалеть Джагфара… Ну почему я такая? Разводов случается немало, но, должно быть, по-настоящему честные люди нелегко переносят это несчастье. И всё же не знаю, найдутся ли ещё такие ранимые женщины, вроде меня, чтобы бесконечно долго мучиться.

– Ах, Гаухар, как бы там ни было, не роняй себя! – с волнением проговорила Рахима-апа. – Если женщина сама не будет бороться за своё достоинство, она многое потеряет. Я напоминаю тебе о том, что наш закон защищает права женщин. Но ведь у каждой из нас есть свой внутренний мир, свои мысли, чувства, характер. Нередко случается, что наносятся горькие обиды именно этому внутреннему женскому «я». На каждый такой случай не напишешь закон. Вот здесь прежде всего мы сами не должны давать себя в обиду!

Гаухар почти не спала в эту ночь. Ей думалось, что Рахима-апа куда правильнее и более сердечно рассуждала, нежели Галимджан-абы. «У каждой женщины есть свой внутренний мир, и на каждый случай закон не напишешь» – это золотые слова. Что следует осудить в женщине? Что принять?.. Рассудком Гаухар хорошо понимает, что, пытаясь в своих помыслах как-то обелить Джагфара, найти какое-то оправдание ему, она допускает глупость, вредит себе. Но ведь она не железная. Если бы она была совсем чёрствым человеком, не плакала бы сейчас. Она изо всех сил старается сдержать себя, но слёзы текут и текут.