И снова Казань. Последняя пересадка на камский теплоход займёт не так много времени. А дальше – прямым путём в Зелёный Берег.
Всё же Гаухар успела побывать в педагогическом институте. Когда она покидала Казань после разрыва с Джагфаром, второпях не успела зайти и оформить дальнейшее своё обучение на заочном отделении. Правда, программа была у неё раньше, и Гаухар высылала из Зелёного Берега все полагающиеся задания. Всё же хотелось лично повидать декана или заместителя, чтобы окончательно договориться. Гаухар сообщили, что работы её получены и рассмотрены, но всё же пусть оставит заявление о перемене местожительства и места работы. И, конечно, поддерживает регулярную связь с институтом.
У Гаухар ещё оставалось время до отправки теплохода. Она решила навестить Галимджана-абы и Рахиму-апа. Но тут её постигла неудача – дома никого не застала. Соседка по квартире сообщила, что старики на даче, а дочери-студентки уехали на практику. Гостинцы, привезённые из Астрахани для семьи Галимджана, пришлось оставить у той же соседки.
Жаль, конечно, что свидание не состоялось, но что поделать, – Гаухар понимала: если сама отправилась путешествовать, то и другие не сидят дома в летнее время. Она побродила по набережной, напоследок зашла в застеклённый речной вокзал. Это огромное красивое сооружение всегда нравилось ей. Она и сейчас любовалась его архитектурными деталями. Но вот странно – воспоминания, связанные с Казанью, не вызывали у неё тяжёлой грусти. Она, признаться, побаивалась этого настроения. Должно быть, моральные страдания, пережитые здесь, были так остры и болезненны, что теперь, когда она избавилась от них, уже ничто её не трогало. Ей хотелось думать о том, чем займётся в Зелёном Береге в первые же дни по приезде.
В здании вокзала ей встретились Миляуша с Вильданом. У обоих свёртки с покупками, молодожёны с пользой провели время в Казани.
– Ты проиграл, Вильдан! – воскликнула Миляуша. – Я ведь говорила тебе, что Гаухар вернётся раньше, чем мы. Ну как, Гаухар, удачно побывала в пединституте?
– Все удачи выпали на вашу долю, – шутила Гаухар, – мне ничего не досталось.
Уже началась посадка на теплоход. Нашим путешественникам оставалось только забрать чемоданы из камеры хранения. А дальше началось сплошное везение. Каюты им достались замечательные, обе расположены рядом с салоном в носовой части теплохода. Обзор из огромных зеркальных окон салона превосходный.
Вечером, когда уже стемнело, пароход вошёл в самое широкое русло Камы, где она впадает в Волгу. Осведомлённые люди говорили, что в разлив ширина реки здесь достигает сорока километров. Было полное безветрие. На речной глади – ни морщинки. Широкая лунная дорожка серебрилась на стрежне Камы.
Путешествие вроде бы продолжалось, картин природы хватало и здесь, но настроение у пассажиров уже другое, у всех чувствуется некоторая озабоченность – каждый думает о доме, о близких, о делах. И, возможно, кто-то не особенно радовался приезду в Зелёный Берег.
– Как быть с ужином? – осведомился Вильдан. – Пойдём в салон-ресторан или что-нибудь перекусим за столиком на палубе?
– На палубе, на свежем воздухе! – решили женщины.
За ужином разговор не вязался. Тишина и покой были на реке, и это настраивало на тихий лад. По каютам разошлись рано.
Как и предполагала Гаухар, заснуть она не могла. Всё же это не было изнурительной бессонницей. Гаухар удобно устроилась в постели, и медленные думы о Зелёном Береге проплывали в незатуманенной голове. За время поездки она заметно успокоилась, набралась сил, повидала много интересного. Видимо, это и создавало ровную душевную настроенность.
Что касается Зелёного Берега, он не прикипел к её сердцу, не стал родным. Сказать правду, она в поездке не скучала по нему. Должно быть, городок этот останется всего лишь полустанком на её жизненном пути.
В чём тут причина? Возможно, дорожные впечатления ещё слишком свежи и заслоняют всё другое. А может быть, у неё просто не успели установиться достаточно прочные связи с Зелёным Берегом. Время покажет, насколько дорог ей этот уголок.
Но одно кажется ясным и бесспорным для Гаухар – Казань тоже не притягивает её к себе настолько, чтобы почувствовать тоску. Что будет дальше, неизвестно. Не исключено, что оживут былые привязанности и её всё же потянет в Казань. Если же вот сейчас чутко прислушаться к себе, начинают мелькать смутные догадки: в душе зарождается нечто новое, неизведанное. Об этом – ещё непонятном и безымянном – не только друзьям, но и самой себе рискованно говорить что-либо определённое. Вполне возможно, что и сказать-то будет нечего.
Когда стали приближаться к Зелёному Берегу, взволнованной Гаухар вдруг стало ясно одно: она готова принять сердцем это новое, пугающее и радующее. Ещё не совсем веря этой готовности, она заставляла себя думать по-другому. В Зелёном Береге никто, кроме тётушки Забиры, по-настоящему не ждёт её. Конечно, ждут ученики; за время поездки Гаухар и сама не забывала о них. Но ученики – это нечто другое, не похожее на то, смутное… Ах, опять она о том, беспокоящем… Нет, лучше не думать!
За окном каюты уже брезжил рассвет, а Гаухар всё не спала. Правда, думы теперь другие. Нравится или не нравится ей Зелёный Берег, но в городе этом она останется не меньше чем на год. Если суждено благополучно окончить институт, кто знает, скоро ли найдёт она работу в другом месте. Здесь всё же Бибинур-апа, Миляуша, как-никак свои люди, хотя чего-то не хватает ей для полной близости с Бибинур-апа… Потом – Агзам Ибрагимов… Нет, нет! Напрашиваться в друзья к нему Гаухар ни за что не решится, не захочет. Она постоянно пытается отодвинуть его куда-то в тень. По правде говоря, она немного боится Агзама. Не того боится, что он может причинить ей какое-то зло… Она, право, и сама не знает, чего ей боязно. Иногда Агзам кажется ей очень хорошим, а порой… Вот опять не найдёшь нужное слово…
Получив в Астрахани письмо от Агзама, Гаухар обрадовалась и вдруг… заплакала. Совсем не было причины плакать, да что поделаешь, коль слёзы льются. Она благодарна Агзаму за то, что прислал дружеское, ободряющее письмо – успокоил относительно Акназара, просил не волноваться вообще. Но Гаухар подозревает, – нет, почти уверена, – у него таится в мыслях нечто смелое, самонадеянное… На что он надеется? Ведь он совсем не знает, чем живёт и дышит, чего хотела бы от жизни Гаухар.
Гаухар уже не отрывала глаз от выступившего из утренней дымки Зелёного Берега. Вон пристань, дорожка, ведущая в гору, длинные, узкие мостки через сухое русло забытой, безымянной речки.
Гаухар смотрит на толпу людей на берегу и на дебаркадере. Её ведь некому встречать. Вот Миляушу встретят – у неё достаточно подружек и друзей, да и у Вильдана найдутся друзья. Вон Миляуша уже кричит и машет рукой кому-то. Она не стоит, как Гаухар, на отшибе от других, облокотясь о перила балкона, не разглядывает каждый камешек, каждую травинку на берегу. И всё-таки… Чего не захочет глупое сердце…
Сойдя с парохода, она шла в окружении группы девушек и молодых людей, встречавших Миляушу и Вильдана. Потом недавние спутники Гаухар, в суматохе даже не попрощавшись как следует с ней, направились к автобусной остановке. Гаухар свернула с центральной улицы в сторону. Так ближе к дому тётушки Забиры, а главное – меньше людей. Окна домов открыты, но занавески приспущены. На тротуарах, поросших по обочинам молодой травкой, ни души, – за всю дорогу повстречалась одна старуха, вышедшая к водоразборной колонке. Должно быть, день-два тому назад здесь пролил обильный дождь – канавы по обе стороны улицы всё ещё наполнены водой, в ней плещутся гуси и утки. Гаухар всё ускоряет и ускоряет шаги. Зачем она торопится, её ведь никто не ждёт, кроме тётушки Забиры…
С такими мыслями Гаухар открыла маленькую калитку в заборе. Нет, это всё же не калитка родного дома. Гаухар не почувствовала внутреннего трепета, и на глазах её не выступили слёзы радости. Переступая порожек калитки, она чуть помедлила, чтобы перевести дух.
Обернувшись на скрип проржавевших петель, тётушка Забира молча всплеснула руками и, прихрамывая, заторопилась навстречу своей квартирантке. Гаухар, опустив на землю чемодан, подбежала к Забире. Обе стали что-то говорить, целоваться, гладить плечи друг другу.
– Ох, и долго, Гаухар, не было тебя! Ох, и соскучилась! – восклицала тётушка Забира. – Ну как, хорошо съездила? Не голодала в дороге, не болела?
– Поездка, тётушка Забира, очень удалась, очень! Если всё рассказать, не поверят, скажут: «Преувеличиваешь».
– Миляуша с Вильданом тоже приехали? Как, всё благополучно, здоровы?..
Разговаривая, они подошли к крыльцу. Двор чистый, всюду подметено, в тени вдоль забора растёт зелёная трава, высокая, густая, сочная, – Гаухар казалось – ни на одном дворе она не видела такой пышной травы. На кольях сушатся опрокинутые крынки, кумган[12]. Во всей этой неприхотливой картине чувствуется неуловимая своеобразная прелесть.
У двери тётушка Забира задержалась, хотела что-то сказать, но промолчала, только улыбнулась. Гаухар и заметила, и не заметила этого. Поскорее открыла дверь с чуть вытершейся возле ручки клеёнчатой обивкой. В чистой, полной цветов, залитой солнцем горнице у стола… стоял Агзам Ибрагимов. Он, должно быть, только что поднялся с места и собрался выйти из-за стола навстречу Гаухар. А она остановилась от неожиданности, улыбка на её лице погасла, в глубине глаз вспыхнули искорки удивления и радости. Посветлело и узкое смуглое лицо Агзама. Он в белой, вышитой по вороту и рукавам рубашке, подпоясанной узким ремешком. Гаухар привыкла видеть его до сих пор или в чёрном костюме, или в зимнем пальто с серым каракулевым воротником. А вот эта белая рубашка сделала его как-то моложе и проще.
У Гаухар чуть было не вырвалось: «Ты!»
– Вы!.. – В следующую секунду она уже шагнула вперёд и протянула руку Агзаму. – У нас, оказывается, гость! А тётушка Забира помалкивает…
– Да я уж и забыла, что Агзам – гость. Привыкла к нему, навещал он меня каждый день, – говорила тётушка Забира, убирая чемодан Гаухар за ситцевую занавеску. – Он читал мне твои открытки, только и разговоров было, что о тебе. А увидел тебя – язык проглотил.
Эти бесхитростные слова тётушки Забиры были всё же не совсем к месту: замолчать их трудно, а отвечать как-то неудобно. Гаухар выбрала нечто среднее, она, как могла, непринуждённо рассмеялась.
– Что ж вы стоите, Агзам? Садитесь. Я сейчас… – говорила она уже из своей занавешенной боковушки. – За письмо спасибо, Агзам. Я получила его в Астрахани… Тётушка Забира, как самовар?
Забира сразу оживилась:
– Самовар, бог даст, сейчас будет готов. Самовар, он наш, свой, слушается, что ему велишь.
Гаухар улыбалась, слушая Забиру сквозь занавеску. Что ни говори, хозяйка у неё замечательная, хотя по простоте иногда брякнет неподходящее словцо.
Платья Гаухар аккуратно висели в шифоньере. Хотя она перед отъездом и не просила ни о чём тётушку Забиру, она сама догадалась выгладить её платья и блузки. Порой и родная мать так не ухаживает за дочерью. Надо поблагодарить как следует заботливую женщину.
Гаухар надела любимое своё платье. Смотри, как идёт белый креп к её загорелому лицу!
– Я шёл мимо и решил навестить тётушку Забиру, – не решаясь поднять глаза на Гаухар и как бы оправдываясь, говорил Агзам. – Какая же счастливая минута выпала! Я ведь не знал, а то пришёл бы встретить вас на пристани…
– Э-э, какая беда – «решил навестить»! Если что ни день приходил, почему же сегодня не прийти?
Тётушка Забира, усмехаясь про себя, налила всем чай.
– Вы, Гаухар, не очень-то верьте тётушке Забире, – смутился Агзам, – она преувеличивает. Я далеко не каждый день надоедал ей.
– Я тоже так думаю, – кивнула Гаухар. – Ну что у вас нового? Вы ведь собирались в отпуск ещё до моего отъезда?
– Я, видите ли, решил поехать позже.
– У вас же была путёвка?
– Пришлось отдать одной учительнице. Она была сильно больна, ей надо лечиться.
– Всё же отдали? – подчёркнуто спросила Гаухар, вспомнив, как Ибрагимов настойчиво предлагал ей свою путёвку.
– Всё же отдал, – кивнул Агзам. – Нашлась негордая душа, поняла, что от чистого сердца предлагаю.
– Отказываются не всегда из гордости, – поправила Гаухар.
– От чего же ещё? – поднял глаза Агзам.
– Например, из осторожности.
– В данном случае нечего было осторожничать, – слегка нахмурился Агзам.
– Хотя бы из нежелания злоупотреблять добротой человека, – добавила Гаухар.
– Доброта не боится злоупотреблений.
– Сдаюсь, – с улыбкой сказала Гаухар.
– Хватит вам, сынок Агзаметдин, загадки загадывать друг другу, – вмешалась тётушка Забира. – У меня голова кругом пошла от ваших премудростей. Выпьем-ка ещё по чашечке. Чай помогает от тысячи болезней и от тысячи первой – от затемнения мозгов.
– Это верно, – согласился Агзам, – загадки мешают людям понять друг друга. Налейте-ка горяченького, тётушка Забира.
Гаухар промолчала, но очередную чашку приняла.
Застольные беседы напоминают изменчивую погоду: то мирно светит солнце, то вдруг налетит ветер и принесёт облачко. И вот опять просветлело. Чай помог и в данном случае. Гаухар больше не сердила Агзама каверзными словечками. И благосклонно, хотя и не без смущения, принимала явно влюблённые взгляды Агзама. А он не скупился на эти взгляды. Ему казалось – он целую вечность не видел Гаухар. Да, да, поездка пошла ей на пользу. Она уже не такая грустная и удручённая, какой была прежде. В какую-то счастливую минуту она сделала усилие и порвала путы, связывавшие ей крылья.
Так думал Агзам Ибрагимов, обрадованный и растроганный тем, что Гаухар вернулась, да к тому же посвежела и похорошела.