Желающих участвовать в школьной художественной выставке нашлось много. Акназар с увлечением собирал рисунки, записывал имена авторов в особую тетрадку, а рисунки осторожно складывал в большой шкаф. Надо было видеть, с какой старательностью он делал это. Но самое интересное предстояло впереди – разместить экспонаты в большой комнате, выбрать для каждого рисунка место, сообразуясь с падающим светом. Главное руководство перешло теперь в руки преподавателя рисования. Акназар и ещё двое-трое ребят помогали ему.

Наконец наступил день открытия. Особого торжества и шума по этому поводу не было, но посетителей пришло много, и конечно, прежде всего родители участников выставки. Рассматривали рисунки, обсуждали, спорили.

Несколько своих этюдов Гаухар повесила в сторонке от центрального места выставки. Наибольшее внимание привлекал всё тот же портрет Юлдаша. Перед открытием выставки Гаухар доработала портрет, и теперь он выглядел более законченным.

Первым ценителем выставки была Бибинур-апа. Всё осмотрев, она заключила:

– Я, конечно, не могу назвать себя глубоким знатоком, но как педагог убеждена: сделано большое и полезное для школы дело. Что касается ваших рисунков, они с интересом смотрятся и взрослыми, и ребятами.

Со своей стороны она предложила: «После закрытия выставки лучшие работы учеников вывесим в коридоре школы. Каждый рисунок поместим в рамку под стекло». Так и сделали. Широкий и длинный, несколько казённого вида коридор выглядел теперь красочней, уютней.

Но самой большой радостью для Гаухар были перемены, происшедшие в Акназаре. Мальчик стал более сосредоточенным и прилежным в учёбе, не затевал опасных шалостей. Выставка крепче привязала его к школе. Вскоре его перевели в интернат. Внешне Акназар принял это спокойно, – должно быть, заранее подготовил себя к переходу. Всё же заметно было – он как-то сжался внутренне, хотя знал, что не расстаётся со школой, будет учиться в прежнем своём классе. Уходя в этот день с уроков, он взглянул на рисунки в коридоре и, чуть сгорбившись, направился к выходу.

Разумеется, Гаухар наведывалась в интернат, приглядывалась к Акназару и разговаривала с ним. Мальчик ни на что не жаловался. «Мне здесь хорошо, спокойно», – отвечал он. Но голос у него был слишком уж ровный, какой-то неживой.

Гаухар общалась и с воспитателями интерната. Они отзывались об Акназаре хорошо. Правда, чувствуется у него какая-то скрытая озабоченность. Но в конце учебного года почти каждый ученик полон загадочных – то радостных, то тревожных – ожиданий. Может, и на него действует весна.

«Должно быть, я излишне мнительна, – думала Гаухар, заставляя себя успокоиться. – Живут ведь в интернате другие ребята». Она не забывала – у неё и других забот много: надо отвечать за целый класс, необходимо создать у ребят такое настроение, чтобы каждый ушёл на каникулы жизнерадостным, полным лучших надежд и ожиданий.

* * *

Всё как будто складывается неплохо – и с Акназаром, и в классе. Гаухар и сама должна отдохнуть за время каникул, успокоиться после всего пережитого. Следовало трезво оценить определённый отрезок собственной жизни и подумать о будущем.

В выходные дни Гаухар проводит много времени на берегу реки. Иногда встречает здесь тёплый, лунный вечер. Сидит в каком-нибудь тихом местечке под берёзой, прислушиваясь к себе. Вроде бы нет ничего тревожного, только где-то в самых глубоких тайниках души что-то скребёт. Что именно? Скорее всего, это причуды весеннего настроения.

Вот и сейчас она сидит на берегу вечерней Камы, охваченная какими-то неясными чувствами, в голове бродят обрывки противоречивых мыслей. Право, лучше думать о самом простом. Река сегодня удивительно спокойная, и хочется вообразить её безбрежной. И вода, наверно, потеплела. Но купаться ещё рановато, перед вечером хочется накинуть на плечи хотя бы лёгкое пальто. Всё же весна берёт своё, кругом зелень, в траве много цветов. Откуда-то издали доносится смех Миляуши. Потом раздаётся голос Вильдана. Да, им хорошо, на душе у них ни облачка. Они уже договорились: как только закончатся занятия в школе, сыграют свадьбу. Дай бог им счастья, пусть никогда не меркнет для них солнце!

Возле Гаухар сидит молчаливый Агзам Ибрагимов. Он словно понимает, что происходит в душе Гаухар, и не тревожит её ни одним словом. В последнее время как-то так получается, что стоит Гаухар договориться с Миляушой и Вильданом о прогулке, как около них появляется Агзам. Иногда он случайно повстречается им, но бывает и по-другому. Вдруг Агзам звонит ей в школу: «Завтра собираетесь на Каму? Я с вами». Кто ему сообщает о завтрашних намерениях Гаухар? Вероятно, Миляуша или Вильдан. Возможно, они оба.

Гаухар как-то собиралась сказать Агзаму: «Хорошо ли это, что мы бываем вместе? Что подумают люди?» И Миляушу надо бы предупредить: «Не говори Агзаму о завтрашней прогулке». Да так и не собралась поговорить, всё не решалась, словно ждала чего-то.

И вот он тут, Агзам, рядом, – на плечи накинут синий плащ, голова не покрыта, лицо загорелое, почти шафрановое. Гаухар уже успела отметить: когда на голове у него шапка или шляпа, то лицо уже не выглядит таким энергичным, в нём появляется какая-то простоватая округлость. «Да, без шляпы ему лучше», – ещё раз подумала Гаухар. И опять взглянула украдкой на Агзама. И кажется, впервые именно сейчас открыла для себя нечто новое: в лице у него есть что-то напоминающее о побывавшем в боях солдате, пережившем и опасности, и трудности войны. Подумала об этом и тут же усмехнулась про себя: «Фантазирую, как девчонка. Ведь я даже не знаю, мог ли Агзам по возрасту своему быть на войне. Спросить бы, да неудобно, он может подумать невесть что».

В это время по берегу прошёл человек в поношенной солдатской гимнастёрке. Со свойственной женщинам мгновенной находчивостью Гаухар несколько издалека повела разговор:

– Любопытная черта у наших школьников младших классов – увидят вот такого человека, сейчас же начинают шептаться: «Война давно была, а он всё ещё в гимнастёрке, – должно быть, герой, не хочет расставаться с военной формой». На уроке только начнёшь рассказывать им о героизме на войне – слушают затаив дыхание. – Она помолчала и добавила: – А мы до сих пор не догадались пригласить в школу кого-нибудь из настоящих героев побеседовать с ребятами.

Агзам помедлил с ответом, он вообще нетороплив в разговоре.

– За чем же дело стало? У нас в городском плановом отделе работает Герой Советского Союза. Если пригласите, думаю, не откажется побеседовать с ребятами.

– Вы знакомы с этим человеком?

– И я знаком, и ваш директор тоже. Кроме того, дети его учатся в вашей школе.

– Обязательно пригласим! – стараясь не придавать своим словам значительности, добавила: – Может быть, и вы придёте вместе с ним?

– Зачем? – улыбнулся Агзам. – Ведь я никакой не герой, а в армии служил уже после войны.

Ну да, так и предполагала Гаухар. И всё же ей хотелось думать об Агзаме, как о человеке особой, драматической судьбы. Вероятно, это предположение было вызвано тем, что Гаухар случайно узнала о семейной драме, пережитой Ибрагимовым.

Гаухар рассказывали, что жена Агзама была видным геологом. Она работала не так далеко от Зелёного Берега, в той местности, где теперь строится город Юности. Однажды, во время бурного половодья на Каме, геолог Ибрагимова не вернулась из экспедиции. Участники экспедиции сообщили: вечером она под каким-то предлогом отлучилась из лагеря и больше не вернулась. Только через неделю труп её обнаружили в лесу, в тридцати километрах от лагеря. Следов насильственной смерти на теле как будто не нашли. Был ли тут какой-либо несчастный случай или всё же преступление, почему-то так и не установили. Шуму было много. Агзам сделал всё, что мог, для тщательного расследования. Но ничего определённого не выяснили. А время шло. У следователей возникали новые дела. Так и заглохло всё. Друзья Агзама в его присутствии до сих пор не касаются этого происшествия, зная, что он тяжело переживает каждое напоминание о несчастье.

Гаухар тоже всегда держится настороже, опасаясь нечаянно разбередить рану Агзама.

* * *

Сумерки не торопятся окутать землю. После заката солнца можно ещё долго любоваться весенним половодьем на Каме. Запах молодой травы, клейких почек кружит голову. От реки веет освежающей прохладой. А со стороны города, то затихая, то усиливаясь, доносится отчётливый гул машин. На реке появились первые пароходы, пройдёт несколько дней – и пристани оживут; сейчас от причалов тянет только запахом свежей краски – заканчивается ремонт к началу навигации.

– Гаухар, ведь Билал Шангараев здесь, – обычным своим ровным голосом неожиданно сказал Агзам.

Гаухар вздрогнула, невольно повторила:

– Билал Шангараев?

– Да, Билал.

– Что ему нужно здесь? – стараясь быть спокойной, спросила Гаухар.

– Говорит, что приехал в командировку по каким-то проектировочным делам, связанным со строительством города Юности. Намерен поселиться в этих краях. Говорит: «Перестало мне нравиться в Ленинграде».

Не нравится Ленинград? – мысленно удивилась Гаухар. Не такой это город, чтоб не нравился. Да и сам Билал, помнится, с таким увлечением говорил о второй столице страны. Нет, здесь что-то другое. Неужели он до сих пор не избавился от своего чувства и всё ещё питает какие-то надежды? Странный человек. Странное упорство, заставляющее не верить в чистоту его чувства. На что он рассчитывает? Ведь в своё время Гаухар неоднократно со всей ясностью высказалась, что надеяться ему не на что. Какая-то болезненность угадывается в его фанатичном упрямстве: а я, дескать, добьюсь своего. Неужели он, как Алчын, думает, что в теперешнем своём положении Гаухар будет уступчивее? Это была бы с его стороны глупая и оскорбительная расчётливость! Впрочем, Шангараев, вернее всего, ничего и не слыхал о приезде Алчына в Зелёный Берег и о его любовных домогательствах. Рассуждая по справедливости, Билал виноват перед Гаухар. Она изрядно натерпелась от него. Своим вызывающе настойчивым ухаживанием он как бы нарочно старался разжечь ревность Джагфара. И теперь Гаухар знает, что поведение Билала дало повод Дидарову сплетничать. Впрочем, что там говорить, необоснованная ревность Джагфара просто ускорила разрыв его с Гаухар, который, судя по всему, был неизбежен. И всё же… всё же Гаухар по-женски не может простить Билала.

Эти сбивчивые, досаждающие мысли теснились в голове Гаухар, не давали ей овладеть собой. Не сдерживая возмущения, она опрометчиво сказала:

– Если я когда-нибудь ещё раз встречу Билала Шангараева, ему предстоит выслушать от меня неприятные слова. На этот раз я не буду деликатничать. Я решительно ничем не обнадёживала его. Между нами ничего не было и быть ничего не может. Пусть он… – Она остановила себя на полуслове. К чему такие откровенности? Ведь Агзам не может знать о характере её отношений с Билалом. Нехорошо получилось, глупо.

Но Ибрагимова не удивили эти её признания.

– Погодите, Гаухар, не горячитесь, – осторожно сказал он. – Может быть, Билал не так уж виноват. Ведь человек бывает не властен над собой, если он сильно любит.

Гаухар испытующе посмотрела на Агзама. Этот взгляд говорил о многом: о настороженности, сомнении и даже об отчуждённости.

– Я не признаю постоянства односторонней любви, – суховато сказала Гаухар. – Полноценное чувство может быть только взаимным, полным доверия друг к другу, при понимании и заботе друг о друге. Насколько я сумела узнать Билала, он вряд ли способен на такую полноту чувства. Он узок, эгоистичен, односторонне требователен.

– Может быть, Гаухар, может быть, – кивал Агзам. – И всё же я не решился бы рассуждать о любви столь категорично. Не впадаете ли вы в излишнюю резкость?

Гаухар невольно рассмеялась.

– Уж не записались ли вы в сваты?

Сохраняя серьёзное выражение лица, Агзам покачал головой.

– Нет, разумеется. Я только стараюсь быть объективным и справедливым. Мне кажется, я в известной мере способен понять любящего мужчину. Ведь далеко не каждый из нас заливается соловьём при первой же встрече, забыв обо всём на свете. Если не ошибаюсь, Билал знает вас ещё со студенческих лет и с тех пор не перестаёт любить. Помнить о человеке, носить в своём сердце столько времени глубокое чувство – это не шутка, Гаухар. Очень немногие способны на это. Во всяком случае, тут есть над чем глубоко задуматься.

– Вы, оказывается, очень мудрый советчик, товарищ Агзам. Не зря вам доверили ответственную работу.

– Напрасно иронизируете, Гаухар-ханум. Я ничем не заслужил этого перед вами. Я искренне высказал своё мнение, а выводы – ваше дело.

Лицо Гаухар погрустнело. А наплывавшие сумерки обостряли грустное настроение. Гаухар чувствовала, будто плечи её давит непосильная тяжесть, сбросить которую она не в силах, а держать тоже невмоготу. Гаухар, закрыв лицо руками, как бы застыла в молчании.

Агзам не нарушал это молчание, видимо предоставив молодой женщине самой справляться со своими переживаниями.

– Откуда вы знаете Билала Шангараева? – глухо спросила Гаухар, рывком отняв руки от лица. И уточнила: – Откуда вы знаете всё это?

Если бы не сгустившиеся сумерки, Агзам увидел бы, что глаза у неё сухие, но на лице боль, почти равная отчаянию. Она хорошо понимала теперь, что вопрос этот следовало бы задать гораздо раньше. Но что-то необъяснимое помешало ей спохватиться вовремя.

И, словно отвечая на её мысли, Ибрагимов сказал:

– Полезно было бы спросить об этом в начале разговора, тогда вы скорее и правильнее бы поняли меня. Но в конечном счёте это не так уж важно. Самое важное – чтоб всё-таки вы узнали, как это произошло… Видите ли, в жизни бывают совпадения, которым даже трудно поверить. Как тут не вспомнить поговорку: мир тесен. Разве мог я предполагать несколько лет тому назад о сегодняшнем нашем разговоре?.. С Билалом я познакомился в Казани. Нас, двух командированных, поселили в гостинице в одном номере. Сосед понравился мне своей серьёзностью, складом ума, очень реальными взглядами на жизнь. Кое-что совпадало в наших мнениях, вкусах, оценках. За две недели мы с ним основательно подружились. Такие дорожные знакомства обычно располагают к откровенности. И он рассказал мне о своей любви. Много хорошего говорил о вас, Гаухар, но немало и жаловался на вашу, по его выражению, бессердечность. Я верил, что ему тяжело, искренне сочувствовал, успокаивал, как мог. Не зная тогда вас, Гаухар, вашего отношения к Билалу, я, конечно, не мог знать и тех особенностей в характере его, о которых вы говорили – упрямого эгоизма, односторонней требовательности… Позже он писал мне из Ленинграда, что вы разошлись с мужем, но это не прибавило ему веры в ответное ваше чувство. Я тогда не во всём понял его. А вот сейчас, поговорив с вами, кажется, убедился, что он прав в своей безнадёжности… – Помолчав, Агзам закончил: – Если хотите знать моё мнение, скажу: я думаю, что Билала зовёт сюда последняя надежда.

– Спасибо за откровенность. – Голос Гаухар потеплел. – Я тоже подумала об этой его последней и напрасной надежде… Вон, слышите голос Миляуши? Она зовёт нас. И, кажется, чем-то встревожена. Пора домой…

Миляуша действительно была расстроена, да и у Вильдана вид был явно растерянный.

– Вы здесь?! – подбежав, воскликнула девушка. – Разве Жиган-апа не нашла вас?

– Старшая воспитательница интерната? – спросила Гаухар, не сразу сообразив, о ком идёт речь, – волнение Миляуши передалось и ей.

– Ну конечно же! – нетерпеливо говорила Миляуша. – Ты что же, ничего не знаешь?

– Да что, наконец, случилось?! Говори скорее! – уже прикрикнула Гаухар, страшась неизвестности.

– Акназар… Мальчик куда-то девался. Ищут и не могут найти. Жиган-апа надеялась: может, ты знаешь… Неужели эта бестолковая женщина так и не увидела вас с Агзамом? Эта бестолочь совсем потеряла голову, мечется по берегу, как угорелая.

Гаухар вскочила на ноги. Общее беспокойство передалось и Агзаму, он спрашивал, и тон у него, всегда спокойного человека, был повышенный:

– Когда пропал мальчик?! Кто видел его в последний раз?!

– Может, там, в интернате, чем-то обидели Акназара? – недоумевала Гаухар.

– Не знаю, ничего не знаю! – твердила Миляуша.

Они вчетвером торопливо направились к городу.