В здешних краях погода перед наступлением весны бывает очень обманчива. Вдруг начнутся метели, крутят несколько дней без передышки. Но вот выдалось какое-то особенное утро. И сразу всё стихло, засияло солнце. Весь мир сверкает белизной, и на душе никакой тяжести. Всё выглядит очень лёгким, мягким, тёплым, хочется поваляться в пушистом снегу. В природе тишина и покой, воздух не шелохнётся. На улицах городка только и слышен шорох лопат, расчищающих тротуары. А ведь ещё вчера невольно думалось: это низкое небо, вьюга, полумрак, заполонивший вольный свет, – всё установилось надолго. Сегодня, поглядите-ка, от мрачного наваждения не осталось и следа. Пройдут считанные дни – зажурчат ручьи, с шумом вскроются и помчатся реки. Взгляд невольно обращается к Каме: там ещё сугробы снега, а под снегом толстый слой льда. Но именно этот лёд и затрещит под напором весеннего половодья, необоримая сила весны разобьёт лёд в крошки, освободит от зимних оков Каму. Вздохнув всей грудью, река выйдет из берегов, устремится к своей старшей сестре – Волге. Свободно заплещут волны, величаво поплывут белые пароходы.

Из всего живущего на земле человечества с самым большим нетерпением ждут весну дети. Их взгляды устремлены в окно не только на переменах, но и во время уроков. Им дано слышать что-то волнующее и в шуме деревьев, и в крике воробьёв. Едва возвестит звонок о большой перемене, ребята мчатся на улицу. Некоторые без шапок, без варежек – начинается весёлая игра в снежки, щёки у ребят розовеют, глаза горят.

Понятное дело, учительница живёт интересами учеников, старается разгадать их маленькие тайны, их невысказанные желания. Открытые тайны иногда радуют учительницу, порой пугают.

Конечно, невозможно наблюдать с одинаковым вниманием за всем классом. Вот и сегодня Гаухар особо испытующе присматривается к Акназару, не забывает и о Зиле.

Пока что своим чередом проходит урок. Облокотившись на парту, Акназар напряжённо смотрит в окно. Он будто и не слушает, о чём рассказывает учительница. Но задашь вопрос – отвечает. И всё же Гаухар обострённо чувствует: Акназар, будто наперекор людям и природе, не радуется вместе со всеми наступлению весны. Лицо его всё больше мрачнеет; он по-прежнему замкнут и одинок. С Зилей, видать, опять поссорился, не смотрит на девочку, не отвечает на её вопросы, из школы уходит домой один.

Гаухар слышала стороной о том, как Талия однажды вбежала в дом Зили, подняла там страшный шум, схватила сына за руку, уволокла его домой. «Нечего тебе околачиваться у чужих людей!» – кричала она на весь переулок. Но через два-три часа Акназар снова вернулся к Зиле. Дед Рами и мать девочки сказали ему: «Иди домой, не серди маму».

Самолюбивый Акназар, должно быть, понял это как запрещение бывать у Зили и очень обиделся.

Тогда Гаухар попросила Зилю рассказать, как было дело. Со слезами на глазах девочка объяснила:

– Мама и дедушка не прогоняли Акназара, сказали только: «Не оставайся ночевать у нас, не серди свою маму». Они разрешили приходить к нам днём, чтобы мы вместе готовили уроки. Но теперь Акназар и днём не заходит к нам, всё свободное время проводит на улице.

Ученики жаловались на Акназара: то одному отпустил колотушку, то другому. Прежде за Акназаром не водилось этого, но с того дня, как Талия побывала в школе и устроила скандал, мальчик словно ожесточился: грубость, нервные вспышки, драчливость стали обычными для него. Мальчик портился на глазах у преподавателей. Стал плохо готовить дома уроки. К директору то и дело приходили родители учеников с жалобой на драчуна.

Гаухар чувствовала – назревает опасный кризис. В тревоге она направилась к заведующему районо Агзаму Ибрагимову.

– Надо принимать какие-то меры, товарищ Агзам, – взволнованно говорила она. – Я очень боюсь за мальчика. Он злобится всё больше, возненавидел собственный дом. Он может сбежать куда-нибудь, и тогда никому из нас не будет оправдания. Знаете, вчера я была невольной свидетельницей очень характерной сцены… У вас есть время выслушать меня?

Агзам Ибрагимов молча кивнул.

– Ну, так вот… Я уже уходила из школы, но в коридоре у меня нечаянно расстегнулся портфель, чуть не выпали тетради учеников. Я расположилась на подоконнике, чтобы всё аккуратно уложить. Слышу – за соседней колонной разговаривают два мальчика, один голос, несомненно, принадлежал Акназару. Другой – кому-то из его одноклассников. Акназар спросил мальчика, нельзя ли переночевать у него… Я знаю, товарищ Агзам, подслушивать нехорошо, тем более учительнице. Но ведь речь шла всё о том же бесприютном Акназаре. И я уже не могла совладать с собой…

– Что ответил мальчик? – ровным голосом спросил Ибрагимов.

– Ответ был тоже любопытным. «Я позвал бы тебя ночевать, – говорит мальчик, – да нынче нельзя. Вчера отец очень расстроенный вернулся с завода. И мать тоже рассердилась. Даже телевизор не стали смотреть. Я ещё не знаю, как там, дома, успокоились родители или нет». Оказывается, на этом заводе выдают зарплату без кассира. Разложат на столе деньги в конвертах, и на каждом конверте фамилия получателя. Подходит рабочий, берёт свой конверт, проверяет деньги и расписывается в лежащей на столе ведомости. Вчера отец этого мальчика не обнаружил своего конверта на столе. Возможно, кассир не положил по ошибке. Но, может быть, у кого-то поднялась рука на чужой заработок. Завтра всё выяснится. Слышу – Акназар спрашивает: «А раньше пропадали конверты?» – «Нет, уже третий год зарплату выдают без кассира, и пропаж не было». – «И охранника не было у стола?» – «Зачем же ставить охранника, коль рабочие сами наблюдают за порядком?..»

– Вы что же, – опять перебил Агзам, – собираетесь рассказывать об этом случае ребятам на уроке?

– Погодите, товарищ Агзам, вы, кажется, не совсем поняли меня, – возразила Гаухар. – Выслушав ответ приятеля, Акназар рассмеялся и сказал буквально следующее: «Ну и глупцы, что не поставили охранника. Три года не брали чужую зарплату, а на четвёртый могли взять». Теперь вы понимаете, что встревожило меня? – взволнованно спросила Гаухар. – Значит, мой ученик не верит в честность, считает разиней того, кто распорядился не ставить охрану. Вот результат дурного влияния на ребёнка со стороны матери. Ведь она только и знает, что твердит: «Все вокруг жулики и бездельники!» – тогда как сама крайняя эгоистка и стяжательница, а может быть, и на руку не чиста. Во что бы то ни стало надо как можно скорее избавить мальчика от губительного влияния.

На смуглое лицо Агзама набежала тень. Кажется, он принял близко к сердцу рассказ Гаухар. Не давал успокаивающих обещаний, не возмущался поведением непутёвой матери Акназара, но спокойно и достаточно твёрдо сказал, что займётся этим вопросом и сделает всё, что можно. Гаухар и сама знала, как трудно в конце учебного года устроить ученика в интернат. Но раз выпал такой тяжёлый случай, надо попытаться сделать невозможное.

И ещё поняла Гаухар, что Агзам Ибрагимов, должно быть, знает жизнь и не привык бросать слов на ветер. Она вспомнила также, что Агзам, слушая, взглянул на неё пристально и глубоко. Гаухар даже смутилась. Что таится в этом взгляде? Возможно, заведующий районо подумал: «Заурядная женщина не стала бы так волноваться за судьбу чужого ребёнка». Хотя не исключено, что это был один из привычных его взглядов во время бесед с посетителями.

Дома у себя Гаухар вспомнила об Агзаме Ибрагимове, о происшедшем в районо разговоре. Это была всего третья или четвёртая их встреча. Что особенного в этом? Мало ли кому из районных работников приходится встречаться с учителями. Правда, со свойственным молодой женщине любопытством Гаухар после первого же знакомства с Ибрагимовым в школе кое-что расспросила о нём. Только и всего. И во время сегодняшней встречи ничто не выходило за рамки делового разговора, если не считать единственного – слишком пристального взгляда Агзама, – ничего особенного не произошло. Всё же вот что странно: дома Гаухар в мыслях невольно сравнила Ибрагимова с Джагфаром. Это было чисто внешнее сравнение, ведь она совсем не знала ни характера, ни интересов Агзама. И если уж говорить начистоту, Гаухар вроде бы не нашла в этом человеке ничего особенно выдающегося или привлекательного. Ну, допустим, он энергичный, волевой человек с немалым жизненным опытом. Этого ещё недостаточно, чтобы увлечённо расхваливать его, как делают некоторые знакомые преподавательницы Гаухар. Джагфар по первым впечатлениям когда-то казался ей весьма незаурядным человеком, а на поверку вышло – вон какой…

* * *

Заведующий районо обещал вплотную заняться устройством Акназара. Гаухар тем более обязана выполнить свой долг учительницы. Теперь уж нельзя упускать мальчика из виду. Она решила ещё раз пригласить Акназара к себе. Но пойдёт ли, не заупрямится ли? К счастью, мальчик согласился с первых же слов. Гаухар занесла журнал в учительскую. Здесь Бибинур-апа сообщила ей радостную новость: завтра можно направить Акназара в интернат, место нашлось, питаться он будет вместе с другими ребятами.

– Это замечательно! – воскликнула Гаухар. И тут же у неё мелькнула мысль: «Значит, Ибрагимов хозяин своему слову».

Она быстро оделась и спустилась вниз. Акназар уже ожидал её у выхода.

– Я сейчас, – сказала Гаухар мальчику, – вот только отдам сторожу ключ от классной комнаты.

Всё это Гаухар сделала умышленно. Если мальчик захочет опять убежать от неё, у него будет полная возможность сделать это сейчас же.

Но Акназар остался на месте, подождал возвращения учительницы, – значит, он по доброй воле согласился пойти с ней.

Весна вступала в свои права. На улице звенела капель; воробьи уже купались в лужах на дороге; где-то на карнизах ворковали голуби. Небо солнечное, голубое, веет мягкий ветерок. На обочинах дороги козы щиплют молодую травку.

Гаухар открыла уже знакомую Акназару калитку во двор. Они почистили обувь на крыльце, потом вошли в дом. Забира возилась у печи.

– Ах, тётушка Забира, не напоишь ли нас чаем? У меня гость.

– Ба, это Акназар! Как не угостить чаем такого молодца!

Забира быстренько накрыла стол, – кажется, она забыла давнюю озорную проделку Акназара над её гусями.

– Ешь, Акназар, не стесняйся. Вот тётушка Забира только что поджарила вкусные беляши. Давай чашку, я налью тебе чаю.

Акназар протянул чашку с блюдцем. Щеки у него порозовели. Сам он говорил мало, но непринуждённо и спокойно отвечал на вопросы. А чего смущаться – ведь на сей раз ему не выговаривают за дерзкие выходки, не расспрашивают ни о матери, ни об отчиме.

Наконец чай выпит, беляши съедены и посуда убрана со стола. Гаухар разложила на столе и на стульях свои заранее приготовленные рисунки.

Акназар не спеша переходил с места на место, то рассматривал рисунки вблизи, то отступал подальше. Учительница осторожно наблюдала за ним, думала: что ни говори, у мальчика природная способность к восприятию художественного. Он любит и умеет смотреть, значит, научится и рисовать. Вот ведь как сноровисто примеряется к свету – выберет такое место, что на рисунок не падает тень. Ни в лице, ни в движениях его нет ни спешки, ни суетливости; иногда на губах у него появляется осмысленная, довольная улыбка, а временами он задумывается. И этого мальчика многие, даже мать, считают неисправимым хулиганом! Правда, ему ещё не вполне понятно, почему нравится тот или иной рисунок. Но ведь до чего серьёзно смотрит!

Вот он второй раз взял в руки портрет мальчика. Под портретом краткая надпись: «Юлдаш».

У Гаухар дрогнуло сердце. Пусть все её этюды, с точки зрения профессионального художника, ничего не стоят, но в портрет любимца, ученика своего, погибшего так трагически, она вложила всё, что умела и могла. Почему же именно к «Юлдашу» вернулся Акназар? Неужели не случайно?

Акназар продолжал напряжённо рассматривать черты лица незнакомого ему мальчика. Другие рисунки словно перестали существовать для него. Лицо его, сосредоточенное, вдруг просветлело, он как бы нашёл, что искал. С лёгким вздохом Акназар положил портрет Юлдаша на прежнее место.

Тётушка Забира тоже заинтересовалась рисунками. Долго всматривалась в «Юлдаша», вдруг спросила:

– Акназар, сынок, не ты ли здесь нарисован?

Акназар сдержанно улыбнулся, оставил вопрос без ответа.

Теперь портрет взяла в руки Гаухар, сказала совсем спокойно:

– Акназар, я вижу, тебе понравился этот рисунок. Прими его в подарок от меня.

– В подарок?! – удивлённо, почти с испугом переспросил мальчик. – Нет, нет! Ещё скажут, что стащил где-то. – Он помолчал, что-то соображая. – Знаете, принесите портрет в школу и повесьте в нашем классе – пусть все смотрят.

– В школу?.. – Гаухар растерялась в первую минуту. – Но это же незаконченный рисунок, Акназар.

– Не беда, Гаухар-апа. В прошлом году в Зелёном Береге была выставка одного казанского художника. Там я тоже видел неоконченные картины. Так и в надписях было сказано: «Незаконченная работа». Многие смотрели, да ещё и хвалили.

Поколебавшись, Гаухар ответила:

– Хорошо, я, пожалуй, соглашусь, но при одном условии: в специальной комнате будут выставлены не только мои рисунки, соберём и у ребят – ведь в нашей школе многие рисуют. Так и назовём: «Выставка рисунков учеников нашей школы». Должно получиться очень интересно. Не правда ли? Я завтра же поговорю с Бибинур-апа. Учителя рисования попросим руководить устройством выставки. А мы с тобой будем помогать ему. Согласен?

– Конечно, согласен! – без колебаний сказал Акназар.

Когда Гаухар приглашала к себе мальчика, она и не думала о выставке. По справедливости говоря, Акназар натолкнул её на эту мысль. За какие-то минуты оба они увлеклись своим начинанием и уже начали обсуждать подробности. Сам Акназар отказался показать что-либо своё: «Никто не будет смотреть на мою мазню», – решительно заявил он. Гаухар не стала настаивать, ей важно было заинтересовать мальчика живым делом.

Когда Акназар собрался уходить, Гаухар как бы между прочим спросила:

– Послушай, Акназар, ты согласился бы временно пожить в интернате? Там неплохо. Твоя мать не будет против? Если же тебе самому не понравится, уйдёшь. Неволить тебя не будут.

Акназар ответил только на второй вопрос:

– Мать обрадуется моему уходу из дома.

– А ты сам как думаешь об интернате? – настойчиво спросила Гаухар.

Мальчик помолчал. Он колебался, выражение лица его часто менялось. Наконец решительно тряхнул головой:

– Я думаю, хуже не будет. Пусть только возьмут.

– Об этом мы позаботимся. Не сомневайся ни в чём, Акназар.

На следующий же день Гаухар направилась к Бибинур-апа, намереваясь известить её о том, что Акназар согласился пойти в интернат. Но разговор не состоялся. В кабинете у Бибинур была Миляуша. Обе они стояли посредине комнаты и о чём-то озабоченно говорили. Смущённая Гаухар остановилась на пороге.

– Я помешала?

– Нет, нет, пожалуйста! – заторопилась Бибинур. – Мне на урок. Вы хотите потолковать с Миляушой? Располагайтесь здесь, вам никто не помешает. – И уже на ходу торопливо проговорила Миляуше: – Вы, Миляуша, подняли серьёзный вопрос. Очень серьёзный! Однобокое образование абсолютно непригодно для советской школы. Я бы даже сказала – вредно. Мы обязательно поговорим об этом на специальном заседании педсовета.

Оставив молодых учительниц одних, она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Лицо у Миляуши всё ещё было расстроенное.

– Что-нибудь случилось? – посочувствовала Гаухар.

Подруги уселись на диван.

– Мы говорили о моих учениках-«технариках», – помнишь, я тебе рассказывала? – не очень охотно начала Миляуша. Но постепенно увлеклась собственными горькими признаниями. – Меня постигло большое разочарование, Гаухар. Если хочешь – несчастье! Я так гордилась этими двумя мальчиками. Они прекрасно идут по математике, физике. Их уже стесняют рамки нашей программы. Они читают современные технические журналы, разбираются в ядерной физике, в космонавтике. «Вот, – думала я, – готовлю двух современных способных учёных или передовых инженеров». Некоторые учителя предупреждали меня: «Не слишком ли увлекаются ваши ребята техникой? Говорят, у них отставание по гуманитарным предметам». Я только отмахивалась: «Ничего, догонят, наверстают. Зато будут первоклассными специалистами». Но, Гаухар, как жестоко я ошибалась! – воскликнула молодая учительница. – Недавно я случайно спросила их: «Вы почему не были вчера на литературном диспуте о Печорине? Очень интересно прошёл вечер в десятом «Б». Ты знаешь, что они ответили мне? «Мы, Миляуша Багмановна, были на занятиях по электронике в заводском клубе. Это куда интереснее! А что такое диспут? Пустое перемалывание слов. Наши отцы неплохие инженеры. Что они знают у Пушкина? «Евгения Онегина» и «Пиковую даму», да и то по операм. Практически – зачем нам литература?»

И мы впервые горячо поспорили. Мне ни в чём не удалось убедить их. Тогда я пошла к Галине Алексеевне, к Павлу Николаевичу… Оказывается, за последнюю контрольную работу по литературе моим ребятам поставили двойки. По истории еле вытянули на тройку. Ещё раз потолковала с «технариками» и ужаснулась: они политически отстали, почти невежды. И опять же оправдываются оговорочками: «Что было написано Пушкиным, всегда можно узнать из учебника. А вот сконструировать новую машину – это дело!» Они уже не слушают меня, Гаухар!..

– Как же всё-таки с контрольной по литературе? – перебила Гаухар.

– После моих уговоров согласились переписать. «На троечки, говорят, вытянем. Для аттестата нам больше не нужно».

– А в конечном счёте?

– Ты ведь слышала – Бибинур-апа обещает обсудить вопрос на педсовете. Принципиально обсудить. Она тоже обеспокоена однобоким развитием некоторых учеников.

– Что поделаешь, Миляуша, – вздохнув, сказала Гаухар, – всюду свои трудности. Главное для нас – научиться извлекать уроки из собственных ошибок.

Она ободряла девушку, как умела, не зная, что её ожидает не менее тяжёлое испытание.