Да, Акназар пропал. Гаухар не находила себе места. Она не бранила мальчика, не сердилась. Она боялась за него. О происшествии сообщили в милицию, обшарили весь Зелёный Берег, окрестности города. Но нигде не обнаружили Акназара. На Каме уже начались рейсы пароходов, – может, Акназар уехал куда-нибудь? Милиция сообщила о розысках на ближайшие пристани, и это пока не дало результатов.

Каждый день Гаухар ходила на пристань. Тоскливо смотрела на волны, плескавшиеся о берег. Снова и снова расспрашивала старшего воспитателя интерната, не было ли какого проступка у Акназара, не накричал ли кто на него.

Несколько раз являлась в школу Талия. Но только для того, чтобы излить проклятия на головы учителей, «загубивших» мальчика. Изрядная доля брани перепала и Гаухар, и Бибинур, и воспитательнице Жиган, и даже – откуда только узнала о нём? – Агзаму Ибрагимову. «Вырвали моё дитятко из тёплых объятий матери и бросили в холодную пучину Камы!» – кричала она на весь Зелёный Берег. Тем, кто старался успокоить её: «Потерпи, может, ещё найдут», – эта зловредная женщина отвечала: «Не растравляйте мою рану! Вам-то что до чужого ребёнка?»

Между тем в самом интернате уже бродили глухие слухи. Будто бы накануне исчезновения Акназара случилась драка. Воспитательница Мубина, если верить слухам, разнимая драчунов, ударила Акназара, крикнув: «Хулиган!» Мубина клялась, что и пальцем не тронула Акназара и даже не повышала голоса на него.

Ученики, жившие в интернате, отвечали молчанием на все расспросы. Судя по их замкнутым, отчуждённым лицам, можно было предполагать – ребята знают что-то, но уговорились помалкивать. Воспитательница Жиган даже уверяла, что по ночам ребята возбуждённо спорят о чём-то, но стоит кому-то из старших войти в комнату, все умолкают.

И всё же постепенно кое-что прояснилось. Если верить отрывочным сведениям, всё началось с художественной выставки. Когда её закрывали, то некоторым участникам, в том числе и Акназару, вручили похвальные грамоты – кому за хорошие рисунки, кому за хорошую организационную работу. А вот один из лучших учеников пятого класса – Фаиль – не был удостоен никакого поощрения. Между тем он представил на выставку много рисунков. Но жюри сочло возможным принять только один его пейзаж, да и то чтобы не огорчать юного художника. Тогда как Фаиль, привыкший к похвалам учителей, ещё до открытия выставки растрезвонил, будто всем нравятся его рисунки. Вокруг Фаиля уже сгруппировались почитатели его таланта. Да что греха таить – и некоторые учителя предвещали ему удачу. И вдруг – полный провал.

Не мудрено, что ребята разделились на две группы.

– Знаем, – говорил Фаиль сторонникам тех, кто получал похвальные грамоты, – мы всё знаем. Ловкачей да подхалимов наградили. И первый ловкач – это Акназар. Он любимец Гаухар-апа. Вот в чём секрет!

К этому времени Акназар был уже переведён в интернат. Сюда тоже перекинулись распри. Сторонники Фаиля обвинили Акназара в нечестности: дескать, и в интернат он устроился благодаря покровителям, иначе его не приняли бы сюда.

Дело дошло до настоящей потасовки. Кто из ребят первым поднял руку, неизвестно, да это и не имело значения. Но подрались как следует. Когда прибежала воспитательница Мубина, в комнате уже всё было перевёрнуто вверх дном.

Как ни старалась Гаухар установить подробности этих происшествий, выяснить ничего не могла. Теперь, когда должно было начаться подлинное расследование, прежде всего замкнулась сама Мубина: ей не хотелось выносить сор из избы. Наверное, по её наущению молчали и ученики, жившие в интернате.

Больше того – поползли слухи: дескать, весь сыр-бор разгорелся из-за выставки, она посеяла рознь между учениками. А кто инициатор выставки? Учительница Гаухар. Вот и соображай, от кого всё пошло.

Гаухар не могла оставаться равнодушной к этим домыслам и пересудам сплетников. С другой стороны, она не могла не признать, что перед раздачей участникам выставки отличий следовало бы провести с учениками разъяснительные беседы, чтобы предотвратить обиды и завистливые выходки незадачливых художников. И, пожалуй, самое главное: не нужно было Гаухар выставлять свои рисунки. Горькие эти уроки полезно было запомнить на будущее, но сейчас всего важнее розыски Акназара.

В школу, где преподавала Гаухар, несколько раз наведывался Агзам Ибрагимов. Руководитель районо, конечно, не имел права, да и по-человечески не мог оставаться равнодушным к исчезновению ученика. Но и Агзаму нечем было порадовать Гаухар – он сам надеялся получить в школе какие-либо ободряющие новости.

– Ничего хорошего, – расстроенно отвечала Гаухар.

Она всё больше нервничала. Ей чудилось, что и Агзам Ибрагимов теперь осуждает её затею с выставкой.

Словно угадывая её настроение, он пытался успокоить:

– Ваша инициатива была правильной, она оживила школьную жизнь. Но все мы не предусмотрели кое-каких частностей. Из-за этого нельзя отвергать пользу самой идеи. Просто будем впредь осмотрительными.

К этому времени в Зелёном Береге появился Билал Шангараев. Вот уж некстати! И вдруг досужие люди сообщили ей: приезжий ленинградец заходил в милицию, спрашивал о пропаже мальчика. Гаухар терялась в догадках. Что ему надо? Почему он принял так близко к сердцу исчезновение неведомого ему Акназара?

В этих волнениях и суете прошло несколько дней.

* * *

В одну из перемен Бибинур-апа отозвала Гаухар в сторону и сказала:

– Час тому назад милиционер привёл Акназара.

У Гаухар от неожиданной радости голова пошла кругом.

– Где мальчик?! Что с ним?! – Она даже голоса своего не узнала.

– Ничего особенного. Только голодный, грязный. Он уже в интернате. После уроков зайди ко мне, потолкуем.

Ещё не увидев Акназара, ещё не зная никаких подробностей, Гаухар уже чувствовала: ужасная беда миновала. Главное – мальчик жив. За это время чего только не передумала Гаухар! Что ни говори, Акназар всего лишь ребёнок. Чего можно ожидать от ребёнка, никто не угадает, да и сам он не знает. Были случаи, когда оскорблённый, обиженный подросток в отчаянии накладывал на себя руки. Гаухар, разумеется, не собирается принять беглеца с распростёртыми объятиями. И всё же она еле дождалась окончания уроков. Потолковав с Бибинур-апа, заторопилась в интернат.

В коридоре ей встретилась воспитательница Жиган.

– Нашёлся ведь! – говорила она, не скрывая ни гнева, ни радости. – Обнаружили на каком-то пароходе. Исхудал, одни глаза блестят. И всё твердит: «Если вернёте к матери, опять убегу!» И всё же мне кажется, тут в чём-то повинна моя помощница Мубина. Акназар не хочет с ней разговаривать, а сама Мубина мрачнее тучи. Я пыталась объясниться с ней. Она одно твердит: «Увольняйте, если я провинилась». Вечером соберём ребят. Пусть расскажут, как было дело.

– Я всё же хотела бы повидать Акназара, – плохо слушая её, сказала Гаухар.

– Что ж, пожалуйста. Ученики ещё не вернулись из школы, Акназар сидит наверху, в жилой комнате.

При виде своей учительницы Акназар встал, опустил голову. У Гаухар подкашивались ноги. Она села на край чьей-то койки. Молчала некоторое время, стараясь успокоиться.

Акназар всё ещё продолжал стоять перед ней. Его уже вымыли в бане, переодели в чистое. Не легко далось ему путешествие: сильно исхудал, должно быть, простудился – то и дело покашливает. «Надо будет показать его врачу». Это было первое, о чём подумала Гаухар. Потом она заговорила:

– Понимаешь, Акназар, какой поступок ты совершил? Ты думаешь, твои товарищи оправдывают тебя?

Мальчик молчал, всё ниже клонил голову.

– Ни с кем не поговорил, никому ничего не сказал, – где это видано, где слыхано?! Здесь не только учителя, воспитательницы, твои одноклассники переволновались, – можно сказать, весь город говорил о тебе. Искали каждый день… Что же теперь делать с тобой? К матери не хочешь возвращаться. В интернате вряд ли согласятся держать тебя: вдруг завтра опять убежишь?..

– Если не отошлёте домой… не убегу, – еле выговорил Акназар.

– Всё же почему ты не хочешь вернуться к матери?

Акназар молча смотрел куда-то в сторону, но выражение лица его говорило: «Будто вы не знаете…»

– И воспитательницу, Мубину-апа, почему-то не хочешь видеть? – как бы между прочим заметила Гаухар.

Акназар вздрогнул. Никаких сомнений, очевидно, здесь и надо искать причину бегства. Но сейчас Акназар вряд ли что расскажет, пока не следует мучить его расспросами. Может, позже плотина сама собой прорвётся.

Гаухар поднялась с места.

– Завтра, Акназар, не опаздывай на уроки. Придёшь в школу?

– Приду! – сейчас же отозвался мальчик.

– Я поговорю и с Бибинур-апа, и в районо, попрошу оставить тебя в интернате. Но для этого, Акназар, ты должен твёрдо обещать, что будешь хорошо вести себя. Может, они поверят тебе. Понимаешь, как много зависит от этого доверия?

Акназар кивнул:

– Понимаю.

На этом они расстались.

Во дворе интерната неожиданно встретилась Зиля.

– Ты куда направляешься? – спросила Гаухар. Девочка покраснела, не зная, что ответить.

– Ты идёшь к Акназару? – Зиля молчала. – Но ведь я всё вижу, – улыбнулась Гаухар. – Чего тут скрывать? Это хорошо, что не забываешь товарища. Иди, он наверху, в жилой комнате.

Впервые за последние дни Гаухар почувствовала облегчение на душе, даже в глазах как-то посветлело.

В конце переулка, на углу, её встретил Билал Шангараев. По-видимому, он знал, где искать Гаухар, и специально дожидался её. Он поздоровался с таким видом, словно их и не разделяла долгая разлука.

– Я знал о происшествии, – сразу же начал он, – и не хотел раньше времени беспокоить вас. Вы так волновались. Очень рад, что всё благополучно кончилось.

– Учительница не может не волноваться, если пропал ученик, – ответила Гаухар. Ей ничего не оставалось, как отвечать в том же тоне, в каком заговорил Билал, и ничем не выдавать своего удивления столь неожиданной встречей. – А вы-то чего беспокоились? Даже в милиции побывали.

– Я не мог… Чувствовал необходимость… Должно быть, вам Агзам Ибрагимов сказал о милиции. Но я действительно переживал вместе с вами… Я действительно рад… – Он говорил торопливо, уже не скрывая своего смущения.

– Благодарю за сочувствие, – уже мягче сказала Гаухар. – Но я всё же не пойму: что вам от меня надо?

– Прежде всего нам необходимо серьёзно поговорить, Гаухар. Всё выяснить. Если не возражаете, пройдёмте к реке или побродим по улицам.

– Только очень недолго, Билал. Мне пора домой. Я так устала сегодня…

– Хорошо, я буду очень краток. – Он волновался, то и дело вытирал платком лицо, комкал влажный платок, совал в карман. – Я должен просить у вас прощения за всё. За свою навязчивость, за то, что открылся когда-то перед Ибрагимовым… Поверьте, мне было очень тяжело. Но клянусь, Гаухар, я и не думал разжигать ревность у Джагфара, я ни разу не разговаривал с ним. И, конечно, не мог повлиять на развод…

– История с Джагфаром касается только меня, и я запрещаю вам вторгаться в неё… А вот с Исрафилом Дидаровым вы тоже ни о чём не разговаривали?

На лице у Билала выступили красные пятна и весь он, высокий, растерянный, казался Гаухар нескладным.

– Да, я знал и раньше Дидарова. Не так уж близко, но знал. И на заводе у него бывал по делу. Не помню, право, говорил ли я ему что-либо о своих чувствах к вам…

– Не помните? – с ударением переспросила Гаухар. Вместо прямого ответа Билал вдруг сказал:

– Он предлагал мне свою родственницу… вот эту… Фаягуль, кажется…

– Что значит «предлагал»? – удивилась Гаухар.

– Ну, предлагал жениться… Я с негодованием отверг это. Зачем мне Фая, если я не любил её? Я не переставал любить вас, Гаухар!

– Ладно, не будем об этом…

Но Билал продолжал своё. Словно в лихорадочном бреду, он твердил о своей безграничной любви, что готов идти за Гаухар хоть на край света. Он был довольно жалок в своём бесхарактерном отчаянии, в то же время его удивительная верность давнему чувству трогала Гаухар.

– Я верю вам, Билал, – тихо проговорила Гаухар. – Не сомневаюсь, что вы искренни. Но я ведь не раз говорила вам: мы слишком разные люди. Нас невозможно представить двумя половинками одного и того же существа. Эти половинки никогда не срастутся, и счастья у нас не будет. Сначала я очень сердилась на вас. Потом это прошло. Не будь вас, всё равно наша жизнь с Джагфаром разрушилась бы. Я не сомневаюсь теперь: Дидаров подлил масла в огонь. Но и это не важно… Постойте, не перебивайте меня. Ещё раз говорю вам совершенно твёрдо, в последний раз говорю, ибо дальнейших объяснений не будет: оставьте меня в покое. Я попробую сохранить добрую память о вас – и только. Да, да, не больше! Вот так, Билал. Пожалуйста, ни о чём не просите, ничего не доказывайте. Бесполезно! Лучше подумайте об устройстве своего счастья. Я желаю вам счастья, но причастной не могу быть.

– Не говорите этого! Я не хочу слушать! – воскликнул Билал.

– И всё же я сказала вам всю правду!

– Гаухар, это невозможно! Нельзя, слышите?

– Слышу, Билал. Но я уже достаточно хлебнула горечи неудачного брака. Больше не хочу. Вы… идеализируете, что ли, меня? Не хочу обманывать ни себя, ни вас.

– Гаухар, вы убиваете меня!

– Правда не должна убивать, Билал. Вы мужчина и обязаны быть более стойким. – Она взглянула на ручные часы. – Мне пора. Прощайте!