Однажды утром Гаухар разбудил солнечный луч, ударивший ей прямо в глаза. Солнцем была залита вся комната. Цветы в горшочках посвежели, распушились, словно весной. Разве можно в такое время валяться в постели! Гаухар немедля поднялась с кровати, накинула халат, подошла к окну. Снегу на улице ещё достаточно, но за последние дни он заметно осел. Весна стучится в двери, заглядывает в окна, Гаухар охватило радостное чувство, сердце забилось сильнее.

Весна волнует всё живое. Но если вспомнить о работе, то у Гаухар нет причин, чтобы всецело предаваться радости. Как практически помочь Акназару, ещё не решено. Вопрос не так прост. Талию вызвали в районо, потребовали, чтобы она как следует занялась Акназаром. Но упрямая женщина замахала руками, раскричалась: «Силы мои кончились! Я совсем больна! В колонию мальчишку, только в колонию!» Но за Акназаром не было ни одного серьёзного проступка. Он непоседлив, шаловлив – и только. Опасные пороки, к счастью, не привились к нему. Учится на тройки и четвёрки; несомненно, мог бы учиться значительно лучше, если бы дома обстановка была нормальной. Но мать из-за каждого пустяка обзывает мальчика последними словами, бегает за ним с палкой. По-видимому, она решила во что бы то ни стало отделаться от сына. Не мудрено, что Акназар и сейчас не каждую ночь проводит дома, всё ещё чувствует себя каким-то отщепенцем.

Что делать? Лишить Талию через суд прав материнства? Но она и без суда готова отказаться от этих прав. Через тот же суд обязать Аралбая воспитывать сына? Но шофёр опять переменил место работы и выбыл из Зелёного Берега. Теперь снова выясняют, где он находится… лучше всего было бы поместить Акназара в общежитие при школе, которое теперь называют интернатом. Трудность в том, что в интернат принимаются учащиеся школы-десятилетки, проживающие в сёлах. Продуктами питания интернат снабжают те колхозы и совхозы, откуда прибыли ученики. Акназар постоянный житель Зелёного Берега. Удастся ли устроить его в общежитие? И как быть с питанием мальчика?..

…Хлопнула входная дверь. Это тётушка Забира вернулась со двора, где она хлопотала со своими гусями, курами и козой. Нынче выходной день, Забира думала, что её постоялица встанет позже обычного, а она уже на ногах, вышла из горницы в кухню.

– А я ещё и самовар не ставила, – виновато сказала тётушка Забира, снимая старый бешмет, в котором убиралась во дворе.

– На улице, кажется, потеплело? – спросила Гаухар.

– Очень даже потеплело! Выйдешь – так и возвращаться не хочется. Правильно говорят в народе: март – шарт![7]

Утренний туалет Гаухар затянулся. Раньше, когда носила косы, было удобней: закрутила узел на затылке – и всё. А теперь, уступая моде, постриглась. Каждый-то день некогда бегать в парикмахерскую, делать укладку, да и мастерицы здесь не то, что в Казани, – вот и мучайся с причёской.

– Эй, Гаухар, не глядись так долго в зеркало, и без того сильно похорошела.

– Ты уж скажешь, тётушка Забира. Какое там похорошела!

– Ладно, ладно, не прибедняйся, как богатая невеста.

– Сегодня Миляуша с Вильданом обещали прийти, вот и прихорашиваюсь, – объяснила Гаухар.

– В таком случае правильно делаешь. Когда приходят гости, в доме должен быть полный порядок.

– Порядок-то наведём, тётушка Забира, да что поставим на стол? Если бы одна Миляуша пожаловала, как-нибудь обошлись бы, а то ведь и Вильдан с ней явится. «Голубиной водички»[8], что ли, купим?

– Другим без этой водички жизнь не в жизнь, а учителям не следовало бы увлекаться, – сказала Забира. – Да уж ладно, возьму весь грех на себя. Сделаю беляши, подадим горячие блины. Есть у нас конфеты. К чаю вскипятим козье молоко. Думаю, довольны будут гости.

– С тобой не пропадёшь, тётушка Забира. Вот сейчас обряжусь и приду на кухню помогать тебе.

Гаухар явилась на кухню в фартуке. С шутками да прибаутками замесили тесто, слепили беляши. К тому времени у тётушки Забиры подоспела печь. Беляши уложены на глубокую сковороду и поставлены на горячие угли.

Накрывая стол, Гаухар невольно подумала о Миляуше. Что-то непонятное творится с ней – стала рассеянной, вид озабоченный. Сперва Гаухар объясняла это тем, что у подружки голова закружилась от любви. Но, присмотревшись, поняла: тут замешалось нечто другое. Навык учительницы кое-что подсказал Гаухар: раньше Миляуша, захлёбываясь, рассказывала о своих «технариках» – двух учениках, очень увлечённых математикой, физикой, техникой; в последнее время она почему-то помалкивает о своих любимчиках. Если спросишь: «Как твои «технарики?» – она меняется в лице. Несколько раз Миляуша появлялась в школе с покрасневшими глазами. «Ты не поссорилась с Вилем?» – однажды напрямик спросила Гаухар. «Нет, нет!» – торопливо ответила Миляуша. А на следующий день спросила: «Можно, я приведу к тебе Вильдана?» Гаухар с готовностью ответила: «Пожалуйста, буду рада». И сейчас же подумала: «Хочет показать, что у них с Вильданом всё обстоит хорошо».

Только тётушка Забира начала печь блины, как во дворе скрипнула калитка. Гаухар увидела в окно гостей. Чуть впереди шла Миляуша в голубом пальто и белой шапочке. На Вильдане весеннее пальто и серая шляпа.

– Тётушка Забира, гости!

– Добро пожаловать, мы готовы, – отозвалась Забира.

Она встретила молодых людей традиционными приветствиями:

– Вон как долго заставили ждать себя дорогие гости – знают, что цена им тысяча золотых рублей. Ну, как живы-здоровы? Как ваша матушка, Миляуша? Слава богу, бегает?

– Спасибо, тётушка Забира, мы с Вильданом крепки, как сталь. И мама моя неплохо чувствует себя.

– Вот и замечательно! Усаживайтесь-ка поудобней, я всего на минутку отлучусь в кухню.

Гаухар с Миляушой скрылись за ситцевой занавеской, отделяющей уголок Гаухар от большей половины горницы, принялись там шептаться о чём-то. Вильдан в это время разглядывал рисунки, развешанные на стенах. Он уже слышал, что Гаухар любит рисовать, но работ её до нынешнего дня не видел. Правда, Вильдан не считал себя знатоком и его мнение скорее всего было очень субъективным, но ему казалось, что каждый рисунок излучает солнечный свет, хотя солнце-то нигде не было изображено. Внимательней всего Вильдан рассматривал берега Камы. Вот на первом плане огромный старый дуб на крутом откосе, осень ярко окрасила крупные листья могучего дерева. На рисунке по всему чувствуется, что день подходит к концу. Всюду торжественная тишина. На берегу нет людей, на реке не видно судов, и всё же краски дышат жизнью.

Вильдан покачал головой:

– Да, тут есть что посмотреть, есть над чем задуматься.

– А я что говорила тебе! – воскликнула Миляуша. – Гаухар будет настоящей художницей! – Глаза девушки сияли счастьем. Она радовалась за свою подругу, гордилась Вильданом, сумевшим оценить рисунок Гаухар.

– Поговорим лучше о чём-нибудь другом, – улыбнулась Гаухар. Про себя она тут же решила: «В день свадьбы Вильдана и Миляуши обязательно подарю им этот этюд. Ведь Миляуша неоднократно признавалась, что под этим дубом она часто встречалась с Вильданом».

– Ну, прошу садиться за стол, – пригласила тётушка Забира. – За столом разговаривать куда приятней.

Миляуша чаще, чем нужно, взглядывает на свои ручные золотые часики, – наверно, ей хочется, чтоб все видели, как замечательно они поблёскивают. Вполне возможно, что это подарок Вильдана. В таком случае она вдвойне может радоваться. Пышные волосы девушки тоже словно отлиты из золота, а на слегка зарумянившемся её лице отливают голубизной большие глаза. Сегодня Миляуша очень счастлива – ей давно хотелось, чтобы Гаухар увидела Вильдана у себя дома. В школе, среди других учителей, он ведёт себя сдержанно, старается выглядеть как можно серьёзней, а в домашней обстановке всё гораздо проще и уютнее, человек выглядит именно таким, каков он есть. Она надеется, что Гаухар понравится и новый чёрный костюм Вильдана, и узорчатый галстук, даже мелкие веснушки на лице молодого человека покажутся ей симпатичными.

Миляуша совершенно растаяла, убедившись, что не ошиблась в своих предположениях. Стараясь скрыть свою радость, она говорит тётушке Забире:

– У вас такие вкусные беляши, того и гляди язык проглотишь.

Тётушка Забира рассмеялась:

– Если проглотишь язык, душенька Миляуша, на меня не обижайся: беляши жарила Гаухар.

– О, Гаухар, кроме того, что учительница и художница, ещё и замечательная кулинарка! А я вот никуда не гожусь. Однажды Вильдан даже не стал есть мои беляши.

– Неправда! – возразил Вильдан. – Просто у тебя беляшей не хватило, вот я и перестал есть.

– Ну, коль дело пошло на откровенность, – добавила со своей стороны Гаухар, – так должна признаться: тётушке Забире придётся больше, чем мне, отвечать за проглоченный язык Миляуши, она больше моего трудилась над беляшами.

– Э-э, пошла писать губерния! – не осталась в долгу Забира. – Ведь Миляуша ещё не проглотила свой острый язычок, значит, и отвечать ещё рано. Вот мы и выясним сейчас, кому и за что отвечать. Ну-ка, Вильдан, давай свою тарелку. Коли Миляуша не хочет потчевать тебя, я сама положу тебе один-другой. И тебе, Миляуша, тоже добавлю. Право, это не повредит твоей тонкой талии. А то и женихи могут сказать: «Очень уж разборчива невеста – двух беляшей не может съесть».

– Ладно уж, тётушка Забира, не смущайте Вильдана. У теперешних-то женихов в кармане пусто, им только на руку, если невесты мало едят.

– Слышь, Вильдан, плохи твои дела, камушки в твой огород падают.

– Не беспокойся, тётушка Забира, я свою долю съем, а что говорите здесь, намотаю на ус: придёт время – за всё разочтусь.

Так, с шутками да со смешками, весело и задушевно, провели время. Такие встречи сближают людей. Не ошиблась Миляуша, позвав Вильдана в дом к тётушке Забире. А вечером молодые люди втроём пошли в кино. Этим и завершилась их встреча.