Алчын Лукман уехал из Зелёного Берега, не дождавшись конца гастролей всей труппы.

Узнав об этом, Гаухар с досадой поморщилась. Конечно, она могла предположить, что Алчын уехал от огорчения, что его чувство не получило ответа. Это было бы благородно и для самого Лукмана, и лестно для Гаухар. Увы, причина была совсем прозаичной, даже пошлой – Алчын признался одному из своих коллег в труппе: ему приходится, попросту говоря, сбежать из боязни, что некая особа может скомпрометировать его. Задушевный приятель, конечно, выболтал чужую тайну другим своим, не менее задушевным приятелям, а те – кому придётся.

Вот и всё, что оставил после себя певец Алчын Лукман. И это после уверений и клятв в «безумной» любви к Гаухар!.. Невольно Гаухар вспомнила о Билале Шангараеве. Он не произносил клятв и не делал драматических жестов. Он просто был постоянен в своих признаниях. Уверял и сам верил, что семейная жизнь Гаухар с Джагфаром не прочна, что он, Билал, более надёжен и куда более искренне предан ей. Разумеется, ему не взбрела бы в голову подлая мысль воспользоваться трудным положением Гаухар, тогда как Лукман именно на это и рассчитывал.

Впрочем, не довольно ли ей копаться в этой глупой истории? Впереди так много нужных и неотложных дел, что Гаухар не по себе становится, как вспомнит, сколько сил и драгоценного времени бестолково потратила она из-за своих личных неурядиц.

* * *

Ей надо всерьёз заняться Акназаром Аралбаевым и девочкой Зилей. Как только Гаухар всеми помыслами и чувствами вновь вернулась в свой класс, ей стала ещё более заметна странная отчуждённость, возникшая между этими двумя учениками, ещё недавно связанными трогательной дружбой. Охлаждение шло от Акназара, на переменах он почему-то стал грубить, сторониться девочки, хотя продолжал сидеть с ней за одной партой. Оба они проявляли раньше незаурядные способности в учёбе, а сейчас словно бы в раздумье топчутся на месте, готовые склониться к тем мало радующим преподавателей «середнячкам», которых и отсталыми не назовёшь, и к передовикам не причислишь. По задаткам своим Акназар и Зиля были сердечными детьми, – как выяснилось случайно, это они ещё в начале учебного года подговорили совсем маленького парнишку «подбросить» в раскрытое окно Гаухар букет полевых цветов. И вот такая перемена. Чутьём Гаухар поняла: достаточно какого-либо резкого и неблагоприятного толчка извне – Акназар и Зиля могут сорваться и покатиться куда-то вниз. Надо принять меры, пока не поздно.

Она решила начать с Акназара. Из осторожно собранных сведений Гаухар знала – жизнь не балует мальчика: отец покинул семью ради другой женщины; мать, как водится в этих случаях, занята на работе; между тем подрастающий сын хотел бы чувствовать около себя родную направляющую руку. В своё время Акназар привязался было к учительнице Лямиге, но и её не стало. Возможно, мальчик искал внимания у новой преподавательницы, – не случайно однажды добрых полдня провёл с ней на берегу Камы, наблюдая, как она рисует. Акназару и самому нравилось рисовать, к тому же он был ещё любознателен, – о чём только он не расспрашивал учительницу в эти часы, проведённые вместе, и больше всего – о природе. Вдруг новая учительница почему-то перестала ходить на берег Камы рисовать и вообще как-то отдалилась от класса. Не исключено – это явилось ещё одним ударом для впечатлительного Акназара. Впоследствии мысль эта не давала Гаухар покоя.

…Сегодня она велела мальчику остаться после уроков. Он недоумённо взглянул на учительницу, чуть изменился в лице, но всё же ответил, как полагалось:

– Хорошо, Гаухар-апа, останусь.

Они сидят в пустом классе вдвоём: учительница – за своим столом, Акназар – за ближайшей партой. Гаухар не спешит начать разговор – собирается с мыслями, присматривается к смуглому худощавому мальчику. А он отводит глаза, колупает ногтем край парты.

– Не надо портить парту, – не повышая голоса, сказала Гаухар.

Он опустил руки, сел прямее.

Теперь послышалось что-то похожее на лёгкое царапанье в дверь. Чуть повернув голову, Гаухар видит: дверь не прикрыта пальца на два. Кто-то есть там, в коридоре. Вон и Акназар настороженно прислушался. «Может, Зиля любопытствует? – мелькнула мысль у Гаухар. – Узнала, что Акназара оставили после уроков, и сама по старой привычке осталась. Наверно, ей очень хочется войти в класс». Но Гаухар нужно побыть один на один с Акназаром. Присутствие третьего человека, хотя бы и Зили, помешает разговору. Она не поленилась встать и плотнее закрыть дверь.

– Акназар, – начала она, вернувшись к столу, – я давно хотела спросить тебя: ты ведь любишь рассматривать картины, рисунки?

Мальчик смутился, даже вздрогнул слегка; хотел подняться, как положено при вопросе учительницы, но Гаухар остановила:

– Можешь сидеть, ведь мы не на уроке. Я жду, Акназар, отвечай.

Помедлив, он сказал отрывисто:

– Не знаю…

– Чего ты не знаешь?

– Не знаю, люблю ли картины.

– Но ведь я помню – тебе и самому хотелось рисовать.

– Нет… Теперь не хочется.

Разговор плохо вязался. Но нельзя же кончать на этом. И Гаухар предложила почти наугад:

– Может быть, зайдём ко мне, посмотрим вместе мои рисунки?

Он согласился, – правда, без особой радости.

День был ясный, солнечный. Сугробы блестели, искрились, даже глазам больно. Уже за середину зимы перевалило. Но Гаухар сейчас не до того, чтобы думать о временах года.

По другой стороне улицы, делая вид, будто ничто её не интересует, идёт Зиля, широко размахивая маленьким портфельчиком.

Гаухар с улыбкой отвернулась, – пусть Зиля думает, что её тоже не заметили, – впрочем, улыбка была вызвана и мелькнувшим воспоминанием. Когда-то она вот так же возвращалась из школы, бездумно размахивая сумкой. И вдруг оступилась в яму, полную мартовской ледяной воды. Ноги вымокли до колен, в ботинках хлюпало. Неожиданно она услышала чей-то смех. За ближайшим плетнём прятались мальчишки, потешались забавным происшествием. Возможно, они и выкопали яму в рыхлом, тающем снегу, потом притаились за плетнём, дожидаясь зеваку-прохожего. Роняя злые слёзы, маленькая Гаухар погрозила озорникам кулаком.

– …Акназар, – обратилась учительница к своему спутнику, – может, пригласим и Зилю посмотреть на рисунки?

– Пусть она идёт своей дорогой, – сумрачно отозвался мальчик.

Они свернули в узкий переулок, потом через калитку вошли во двор. В сенцах гусиным крылом обмахнули с обуви снег. Всё же Акназар снял валенки на кухне. Тётушки Забиры не было дома. Это на руку Акназару, он побаивается Забиры: прошлой осенью по дороге в школу он угнал у неё гусей. Это было очень забавно: Акназар размахивал хворостиной, а гуси, гогоча, распустив крылья и вытянув шеи, бежали впереди него. Так и пригнал он гусей к самой школе. Вдруг из переулка вынырнула тётушка Забира. Акназар едва успел заскочить во двор школы. Забира погрозила ему пальцем: «Погоди у меня, бездельник!» В ответ Акназар повернулся к Забире и высунул язык. Ясно, что теперь в его расчёты не входило встречаться с тётушкой Забирой; можно только удивляться, как он набрался храбрости пойти с Гаухар.

Предложив гостю снять пальтишко и повесить на крючок, Гаухар на минуту скрылась за цветастой занавеской, отделявшей «боковушку» от горницы.

Через занавеску она спрашивала Акназара:

– Ты чем занимаешься дома, как только приходишь из школы?

– Положу портфель с учебниками и сейчас же бегу на улицу.

– А когда обедаешь?

– По-разному бывает, – уклончиво ответил Акназар.

Гаухар вернулась в горницу с кипой различных журналов, которые она обычно покупала в киосках. Акназар, задрав голову, разглядывал рисунки Гаухар, размещённые на стене. Всякое там было изображено: лесные поляны, берег реки, одинокие деревья, цветы. Акназар то косился украдкой на окно, то опять смотрел на рисунки. Вдруг спросил:

– Это вы всё здесь нарисовали, Гаухар-апа?

– Большинство – здесь, остальное – в Казани, там я жила раньше. – Помолчав, добавила многозначительно: – На том самом месте большинство нарисовано, где мы однажды были с тобой. Надеюсь, помнишь? – И внимательно посмотрела на Акназара.

Помнит ли он!.. Акназар вспыхнул, потом, словно стараясь что-то подавить в себе, нахмурился. Расчёт Гаухар оказался правильным. Конечно, мальчик не забыл о тех часах, которые так славно провёл на берегу реки вместе с учительницей. Никто ему не мешал тогда откровенничать, спрашивать, о чём хотелось. Такие встречи больше не повторялись. Вскоре учительницу будто подменили, какой-то чужой стала. Наверно, Акназару было обидно до боли переживать всё это.

И ещё в одном предположении не ошиблась Гаухар. Какой-нибудь час тому назад, в классе, Акназар говорил, что больше не любит смотреть картины и ему теперь не хочется рисовать. А сам чуть вошёл в комнату к ней, сейчас же начал разглядывать рисунки на стенах и расспрашивать, где они были нарисованы. Значит, неправду он сказал о себе. Но чем была вызвана эта ложь? Вероятно, всё той же жгучей обидой: «Ты перестала уделять мне внимание, и я не хочу больше рисовать».

«Сколько же пережил мальчик тяжёлых часов, а может, и дней, если в душе у него зародилось это тёмное, мстительное чувство?! Как могла я, учительница, допустить такое?!» Она не находила ни одного слова в оправдание себе. А тут ещё послышался голос Акназара:

– У этого дерева высохла верхушка, – должно быть, молния ударила?

Мальчик продолжал рассматривать рисунки на стенах комнаты. Он спрашивал о тополе под окнами казанской квартиры Гаухар, действительно поражённом молнией. Она хорошо помнит, как сказала Джагфару: «Ты сохнешь, как этот тополь!»

– Да, дерево обожгло молнией, – глухо проговорила Гаухар, изменившись в лице.

Некоторое время оба молчали. Акназар морщил лоб, что-то соображая. Вдруг лицо у него оживилось, глаза засияли.

– На берегу Камы… только не там, где мы были, а в другом месте, – торопливо говорил он. – Я покажу вам, Гаухар-апа, это место… Там стоит громадный дуб. Его тоже опалила молния. Но он не засох, только трещина осталась на стволе, да и та заросла. Очень красивый дуб, ему, наверно, пятьсот лет, – кряжистый, могучий. Вот нарисовали бы его. Хотите?

– Конечно, хочу! – сейчас же ответила Гаухар. Ей словно передалось возбуждение, с каким говорил мальчик, в груди поднимается бодрое, обновляющее чувство. – Ты не позабыл это место, Акназар?

– Что вы! С завязанными глазами найду…

Сколько же неожиданных открытий принёс ей этот разговор! И как сложна, интересна душа стоящего перед ней маленького человечка… Испытывая и разгадывая его, она и сама как бы вырастала, освобождалась от всего тягостного, что так угнетало её за последнее время.

Занятая своими мыслями, она всё же успела заметить мелькнувшую за окном фигуру девочки. И Акназар тоже метнул быстрый взгляд за окно.

– Что там? – спросила Гаухар, стараясь быть спокойной.

– Не знаю, – покраснев, ответил мальчик. – Ничего не было.

– Мне тоже только почудилось, – согласилась учительница, хотя уверена была, что эта Зиля пробежала за окном. Нет сомнений, девочка оставалась верна давней своей дружбе, украдкой следовала за Акназаром, может быть, тревожась за него.

Гаухар ещё раз отлучилась в «боковушку», намереваясь показать Акназару несколько рисунков, которым не нашлось места на стене комнаты.

Акназару только того и надо было – мгновенно юркнул в кухню, сунул ноги в валенки, накинул пальтишко, зажав портфель и шапку под мышкой, выскочил за дверь. Во дворе ему повстречалась тётушка Забира с мешком за плечами, она что-то крикнула, но Акназар опрометью бросился в калитку.

Не обнаружив в доме ни Акназара, ни одежды его, обеспокоенная Гаухар набросила на плечи платок, вышла во двор. Там она столкнулась с тётушкой Забирой, спросила:

– Не заметила, куда девался Акназар?

– Вот ещё, почём я знаю, какой такой Акназар! У меня свои заботы – принесла корм птице. Иди-ка скорее со двора, пока не простудилась.

– Это же мой ученик, – объясняла Гаухар. – Он только что был у меня, вдруг исчез…

– Твой ученик? Наверно, ты говоришь о сынишке безмужней Талии?

– Да, кажется, так зовут его мать.

– Этот разбойник только что выскочил на улицу. Я ещё не рассчиталась с ним за гусей.

– За каких гусей?

– Ах, Гаухар, ты учительница, зачем тебе знать всякие пустяки? Гуси есть гуси. А у меня свои счёты с мальчишкой… Не расстраивайся, никуда не денется твой Акназар. Завтра увидишь его в школе. Поставила бы лучше самовар, у меня есть другие дела.

Они вместе вернулись в дом. Тётушка Забира сняла верхнюю одежду и, засучив рукава, вымыла руки. Не дожидаясь, пока Гаухар успокоится и начнёт хозяйничать, сама взялась налаживать самовар.

Гаухар готова была сейчас же пойти к Акназару домой, всё выяснить – признаться, её задела столь неблагодарная выходка ученика. Она уже взялась за пальто. Вдруг передумала: не надо спешить, усугублять собственные ошибки. Права тётушка Забира, завтра видно будет, что надо делать. Всё же она не могла успокоиться, придерживая платок на плечах, ходила по комнате, наведывалась в кухню, опять возвращалась в горницу.

– Чего так приуныла, Гаухар, словно тот мужик в лесу, что потерял топор? Было бы странно, если бы мальчишки вели себя не глупее любого взрослого. Ты забыла, какой сама-то росла?

Гаухар помолчала, словно вспоминая, какой была в детстве, потом улыбнулась со вздохом.

– Интересный ты человек, тётушка Забира. В любом случае найдёшь, что сказать.

– Такой уж господь создал, Гаухар. Поживи с моё на свете… Да ты и теперь при твоей-то смекалке не полезешь в карман за словом.

– Если бы так! – опять вздохнула Гаухар. Вдруг спросила: – Тётушка Забира, ты хорошо знаешь мать Акназара?

– Ещё бы, она ведь здешняя. Знаю Талию с младенческих лет.

– Что она за человек?

Тётушка Забира только махнула рукой: дескать, нашла о ком спрашивать. Ей хотелось многое сказать. «Ты, Гаухар, всего полгода здесь, а тётушка Забира всю жизнь прожила». Она помнит и то время, когда Зелёный Берег из простой деревни превратился в районный центр и принимал обличье города. И жители здешние знакомы ей с малых лет, и секреты их для неё не секреты. Только она ведь не болтлива, не любит перемывать косточки соседям… Но это далеко бы завело её, и она ограничилась самым необходимым.

– Говорят, если господь наградит человека большим ростом, то обделит умом, – начала тётушка Забира. – Из себя Талия такая женщина, что диву даёшься, и лицом, и складом – всем хороша. А по характеру гроша ломаного не стоит. Как две капли воды похожа на своего отца, Гапсаттара. Да будет пухом земля покойному, он ночи напролёт ругался со своей женой. О чём бы они ни завели разговор, всё кончалось у них руганью, потому что ни в чём и ни с кем не мог согласиться Гапсаттар. Мы, дети, поражались: откуда берётся у Гапсаттара столько слов?.. А Талия отца своего превзошла. Гапсаттар, бывало, шумел только в собственном доме, а Талия куда ни явится, всюду затеет шум, перебранку…

А теперь ведь не старое время, женщины тоже не сидят на одном месте и не прикованы к кухне, стараются обзавестись… как вы там говорите?.. фрофесия, что ли? Из-за своего языка Талия нигде не могла удержаться – ни в учреждении, ни на стройке, всюду старались избавиться от неё. Потому и жизнь свою она не сумела наладить. Сперва вышла замуж за башкира, Аралбаем звали его. Ничего мужик, спокойный, ни на кого не кричал, никого не обижал. В свободное время знай себе дует в свой курай[6] да горланит заунывные песни. Бедняга очень скучал по своему Уралу, где родился и вырос. Мы ведь только по песням да по сказкам знаем об Уральских горах, а Аралбай каждую уральскую гору называл своей матерью. Я любила слушать его песни. Татары тоже песенники не из последних, любят старинные мотивы, но у Аралбая, видать, и горло, и душа были шире. Когда он начинал петь, весь наш переулок поднимался на ноги, слушал…

Но дома и на работе Аралбай был тихий, смирный и машину свою водил осторожно. Он шофёром был, – в наше время лошадей мало осталось, почти у каждого нужда до шофёра. Аралбай никому не отказывал, – уж не знаю, как он там, на работе, обходился, – кому дров привезёт, кому сена. Только об одном просил: «Не рассказывайте жене, она меня поедом съест». Говорил больше по-татарски, редко вставлял башкирские словечки.

И что же получилось? Прогнала его Талия. По дури своей прогнала. Вскоре другого нашла себе мужа. Прожила месяцев пять-шесть, подралась до крови и этого прогнала. Теперь, говорят, собирается взять к себе в дом третьего. Вот какая она, Талия… Что же ты хочешь от мальчишки? Без отцовской-то руки шатается из стороны в сторону. Не хочу сказать худого, но соседи очень жалуются на него, – закончила Забира.

«Вот тебе и Акназар! Вот и разберись в нём!» – вслух сказала себе Гаухар.

– Что ж, бывает, – не преминула ответить тётушка Забира. – Иной раз ждёшь какой-нибудь неприятности со стороны, а она в собственном твоём доме.