Ни вчера и ни сегодня, а спустя какое-то время Гаухар стала по-настоящему приходить в себя. Время, хоть и не спеша, всё же исцеляло её. Этому помогало общение Гаухар с детьми. Она радовалась тому, что её теперь опять тянуло в класс. И ребята, как прежде, оживлялись, увидев в дверях учительницу. Происходило как бы второе их знакомство с Гаухар. Она и этому была рада, верила, что её искренность, сердечность вернут расположение ребят.

Этот процесс «вторичного сживания», как Гаухар говорила себе, совпал с декабрьскими «поворотами», когда затяжные тёмные ночи стали убывать во времени, а дни начали удлиняться. Светлых часов становилось всё больше, и этот свет как бы проникал в душу Гаухар; с надеждой она ждала весенних ручьёв, которые должны освежить её сердце.

Теперь Гаухар с прежним, вернувшимся увлечением торопилась по утрам в школу. Во время уроков чувствовала подъём, на щеках у неё играл румянец. Она и в учительской держалась более общительно.

Давно установлено, что восприимчивость и активность учеников на занятиях, даже их резвость на переменах во многом зависят от настроения, от внешнего вида преподавателя. Гаухар знала это и радовалась, что у неё появилось желание следить за собой. Она чувствовала прилив сил и бодрости, когда наблюдала за игрой ребят, слушала их звонкие, возбуждённые голоса.

Ей и раньше доставляло особое удовольствие смотреть на неразлучных друзей – на девочку Зилю и мальчика Акназара. Они сидели рядышком на первой парте, как усадила их прежняя учительница Лямига. В играх они всегда были вместе, и Гаухар ни разу не замечала, чтоб ребята ссорились. Акназар трогательно покровительствовал Зиле, не давал её в обиду. Перед болезненным кризисом своим Гаухар не успела как следует познакомиться с их домашним бытом. Она знает только, что Акназара растит мать, а отца мальчик, кажется, никогда не видел, – во всяком случае, не помнит его. У Зили мать и дедушка, отец погиб от несчастного случая на стройке. Живут ребята по соседству, часто бывают друг у друга.

Теперь Гаухар с обострённым вниманием вновь присматривается к маленьким друзьям. Что-то изменилось у них. Зиля всегда была хохотушкой, и Акназар любил смешить её, вероятно, ему нравились серебристые переливы в смехе девочки. И вот Зиля почему-то редко стала смеяться, всё чаще задумывается. Эта перемена как бы повлияла на Акназара. Он хмурится, иногда грубит ребятам, того гляди полезет в драку, чего за ним раньше не водилось. Правда, не замечается, чтобы Зиля и Акназар ссорились между собой. Но их разъединяет какая-то невидимая перегородка. Что это – возрастное изменение в характерах или появились другие причины? На этот вопрос Гаухар не могла ответить себе. Следуя своей привычке, она решила: «Непременно схожу на квартиру к ребятам. Нельзя упускать время».

Но всего не сделаешь сразу, у Гаухар возобновились встречи с Миляушой. Вечерами девушка опять зачастила в домик к тётушке Забире. Миляуше есть чем поделиться. Она готова бесконечно рассказывать о своём Вильдане, эта тема у неё неисчерпаема. Ведь каждая их встреча приносит что-то новое. Недавно Вильдан признался ей, что и во сне занимается любимой своей химией – открыл какую-то ещё неизвестную формулу, но, проснувшись, не смог её записать. Это не значит, что на уме у него только химия, – не проходит вечера, чтоб он не назначил Миляуше свидание, и является точно в назначенное время. Всего-то и не расскажешь, какой замечательный парень этот Вильдан.

Гаухар с понимающей улыбкой слушает эти откровения. Ей понятна восторженность девушки. Когда-то и сама Гаухар видела жизнь только в розовом свете. Увы, с тех пор многое изменилось… Дай-то бог, чтоб трагические перемены не случились у Миляуши.

В один из зимних дней на витринах городка Зелёный Берег появились афиши, извещавшие, что на гастроли прибыли артисты Казанской филармонии и дадут несколько концертов. Среди выступающих – довольно известный в Татарии певец Алчын Лукман, обладатель не сильного, но хорошо поставленного, приятного по тембру драматического тенора.

Когда-то Гаухар с мужем частенько ходили в театр, чтоб послушать Алчына Лукмана. Им посчастливилось даже познакомиться с ним. По случаю какого-то семейного торжества их пригласил в гости один из друзей Джагфара, неизменный театрал. Почётное место за столом было отведено Алчыну Лукману. Подвыпив, актёр много и занятно говорил, не отказывался и петь. В комнате голос его звучал гораздо сильнее, чем в театре. Некоторые женщины томно вздыхали и не скупились на обещающие взгляды, обращённые к певцу.

Конечно, были и музыка, и танцы. Алчын неожиданно пригласил Гаухар. Она смутилась, вопросительно посмотрела на мужа, тот ответил лёгким кивком. Алчын танцевал превосходно, лицом и манерами был приятен, только ростом низковат. Надо признаться, Гаухар чувствовала себя празднично и несколько победно взглядывала на других женщин. Всё же от приглашения на второй танец с Алчыном отказалась, сославшись на усталость.

Когда возвращались домой, Джагфар посмеивался над женой:

– Всё же немного надо, чтобы вам, женщинам, вскружить голову. Карлик актёр пользовался успехом.

– Это ко мне не относится, – возразила Гаухар. – Мне нравится его пение, ну и танцевать с ним легко. В остальном – ничего особенного. А глазки у него даже неприятные, какие-то масленые.

Но Джагфар продолжал посмеиваться:

– Ладно, ладно, знаем мы, как «ничего особенного»…

Но впоследствии он даже не упоминал никогда имени Алчына. Если доводилось слушать его пение по радио, то или усмехался иронически, или оставался подчёркнуто равнодушным.

Но Гаухар дважды встречалась с Алчыном на концертах. После своего выступления, в антракте, артист обычно выходил в фойе, видимо из желания показаться публике, неизменно баловавшей его. Именно в фойе Гаухар и повстречала Алчына. Он оба раза узнавал Гаухар, раскланивался, как с хорошей знакомой, вступал в разговор, даже набивался проводить её домой. Гаухар, смеясь, отвечала: «Если будете провожать замужних женщин, ни вам, ни мне проходу не дадут». На этом их знакомство и окончилось.

Конечно, Алчын и не подозревал, что Гаухар находится в Зелёном Береге. Он, наверное, и забыл о ней. Гаухар пошла на концерт, разумеется, не помышляя о встрече с актёром, – она так давно не была в театре, не слышала ни музыки, ни пения.

В выходной день Гаухар вместе с Миляушой и Вильданом отправились в районный Дом культуры. Она ещё ни разу не была здесь. Дом культуры был довольно просторным, но в его архитектуре нетрудно было заметить безвкусицу, а главное – не соблюдался элементарный порядок во время концерта: одни сидели в пальто, другие положили верхнюю одежду на колени себе, словно походя забежали сюда. В зале было много детей. Гаухар стало как-то не по себе: детям вообще не место со взрослыми на вечернем концерте, который окончится довольно поздно. Впрочем, эта неловкость у неё, наверно, от непривычки, – вон Миляуша с Вильданом ничего не замечают, держат себя свободно, сначала прогуливались по фойе, потом прошли в зал, шутят между собой, раскланиваются и заговаривают со знакомыми.

…Концерт казанских артистов состоял из двух отделений. В общем впечатление осталось неплохое. Правда, некоторые «речевики» в выступлениях своих склонялись к невзыскательным эстрадным приёмам, старались во что бы то ни стало рассмешить публику, «сорвать» аплодисменты. Бросалась в глаза и небрежность актёров в костюмах. Вероятно, полагали: в районном Доме культуры сойдёт. И в репертуаре чувствовалась пестрота, перегрузка, некоторые номера без ущерба можно было снять. Всё же Гаухар не пожалела, что пришла на концерт: развлеклась немного, побыла среди людей, это ведь гораздо лучше, чем сидеть взаперти.

Алчына принимали очень хорошо. Он держался просто, не гордился, выходил на вызовы. Народные песни, романсы, составлявшие основу его программы, были хорошо подобраны – с глубоким содержанием, со вкусом. Но когда его стали вызывать на «бис», он тоже оказался не очень-то разборчивым: исполнил какие-то опереточные куплеты с целью угодить «галёрке». Теперь Гаухар вспомнила: эти же самые куплеты он пел и тогда, на вечеринке. Но что можно спеть в гостях, не всегда удобно исполнять со сцены, на концерте.

Дома, уже в постели, она нечаянно вернулась мыслью к Алчыну. Внешне он мало изменился, но полнота заметно прибавилась. Что поделаешь, годы идут. Гаухар вспомнила – однажды Алчын сказал ей: «Вы одновременно и чёрная лебедь, и чёрная роза». И вот, как это часто бывает, она повторяла в уме навязчивую фразу: «Чёрная роза, чёрная лебедь и… чёрная змея». Долго мешал ей заснуть этот вздор.

А на следующий день, вечером, вдруг явился к ней на квартиру сам Алчын. Вот уж никак не ожидала! Смутилась Гаухар ужасно. Бедная обстановка в комнатах у тётушки Забиры и сама Гаухар, одетая по-домашнему – всё это никак не вязалось с театральными манерами Алчына, с его отлично сшитым костюмом. Но надо было как-то выходить из неловкого положения. Стараясь быть спокойной, Гаухар пригласила гостя сесть, накинув на плечи пуховый платок.

– Вы удивлены? – это были первые слова Алчына.

– Не скрою этого, – призналась Гаухар.

По объяснению гостя всё получилось очень просто. Со сцены он увидел среди публики лицо Гаухар, памятное ему с того самого вечера…

– Мы не виделись пять-шесть лет, – напомнила Гаухар. – Неужели узнали?

– О, я узнал бы вас и через десять лет!

Это было сказано несколько патетически, театрально. Но всё же нельзя не отдать должное зрительной памяти Алчына, он ведь действительно узнал Гаухар.

– Не так-то легко было найти меня здесь, – сказала она.

– Ну, это уже совсем просто! – рассмеялся Алчын. – Явился в милицию, в адресный стол, навёл справку.

Разговаривая, Гаухар приглядывалась к Алчыну. Вчера она смотрела на него из зрительного зала, а сейчас их разделяет только небольшой стол. Нет, сильно изменился Алчын: на лице много мелких морщинок, – наверное, как и все актёры, вынужден злоупотреблять косметикой, – в волосах появилась седина, глаза потеряли прежний блеск. Непоседливая и неустроенная жизнь артиста филармонии дала себя знать.

– Я всё слышал, Гаухар-ханум. Знаю всё, что произошло с вами, – вдруг заговорил Алчын без какого-либо вступления. – Но это не остановило меня, – как видите, я пришёл. Я должен был сочувствовать вашему горю, но признаться, оно только обрадовало меня. Я вас с первого взгляда… Да, да, и не удивляйтесь, что явился к вам. В прошлом ваша жизнь была связана с другим человеком. А теперь вы свободны. И поэтому ничто и никто не мешает вам выслушать мои признания, с большим сочувствием, чем прежде…

– Признания?! – настороженно переспросила Гаухар.

– Те самые признания, которые вы слышали от меня в Казани.

– Я не слышала от вас никаких признаний, – твёрдо ответила Гаухар. – Правда, однажды вы предложили проводить меня после концерта. Но я напомнила вам…

– Сейчас-то вам не о чем и не о ком напоминать, – перебил Алчын. – Повторяю: вы ведь свободны.

– Опомнитесь, Алчын! Что вы говорите?! Мы с вами всегда были не больше чем шапочные знакомые. Уж не считаете ли вы, что моё несчастье сделало меня легкомысленной?

– Гаухар-ханум, я не думаю о вас так! – всё больше распалялся Алчын, входя в роль. – Вы в моих глазах на недосягаемой высоте. Я не собираюсь воспользоваться… Нет, нет, я люблю вас! С той самой вечеринки люблю! Узнав, что вы здесь, я сразу же после концерта, среди ночи, хотел разыскивать вас, только друзья удержали!

Гаухар поднялась со стула, прошлась по комнате, придерживая платок на плечах.

– Не морочьте мне голову пустыми словами! – уже строго проговорила Гаухар. – Не хотите ли чаю? Сейчас поставим самовар.

– Не беспокойтесь, спасибо. Но я не принимаю ваш отказ. Слышите? Я многим жертвую. Не скрою – есть одна девушка, она ходит за мной по пятам… Но, видите, я у вас…

– Вы играете плохую роль, Алчын! – почти с ненавистью сказала Гаухар. – У вас есть театральные навыки, могли бы выбрать пьесу получше.

– Я не лгу, Гаухар-ханум!

– В таком случае отправляйтесь к этой девушке! Немедленно отправляйтесь!

– Но я никогда не играл двух ролей, Гаухар-ханум, если вам угодно назвать мои признания ролью.

– Идите же, Алчын, – громко повторила Гаухар, – или я помогу вам открыть дверь.

Он не оскорбился, даже не обиделся. Просто вздохнул. А вздохнув, принялся надевать шубу с меховым воротником, висевшую на спинке стула.

Он вышел с достоинством, высоко подняв голову и вздёрнув плечи.

Едва закрылась дверь за ним, в большую комнату вошла встревоженная тётушка Забира, – она отсиживалась на кухне.

– Что случилось, Гаухар? Ты чего так громко говорила?

– Совсем обалдел человек! – с нервным смехом ответила Гаухар. – Думает: если разошлась с мужем, то сразу же бросится в чьи-то объятия. Ох, эти самонадеянные мужчины!..

Тётушка Забира всё ещё не могла успокоиться:

– Напугала же ты меня!

– Нет, подумай, тётушка Забира, какое самомнение! Ну как же, артист! Все остальные должны смотреть на него снизу вверх.

– И всё же, Гаухар, не стоило бы так сразу поворачивать ему оглобли. Наверно, обиделся человек.

– Такие не умеют обижаться.

– О господи, Гаухар, ты же не дрова рубишь. Даже не смотришь, куда щепки летят.

Глаза тётушки Забиры искрились от удовольствия. Она горда поведением Гаухар. В то же время не может понять: откуда молодая женщина набралась смелости так разговаривать с солидным мужчиной?..

– Ой-ой, Гаухар, ну и отбрила ты его!

– По заслугам, тётушка Забира! Болтает о какой-то девушке, которая ходит за ним по пятам. А скорее всего прибежал за лёгкой добычей. Избалован, с жиру бесится!

Тётушка Забира всплеснула руками. Ей доводилось слышать, что артисты совращают женщин, но тому, что наговорила Гаухар о своём госте, Забира не могла поверить. Она с недоумением посмотрела на Гаухар: наверно, преувеличивает. А впрочем, чему удивляться? Ведь женщина едва успела оглядеться вокруг себя после тёмной ночи, а к ней мужчина в гости. Да ещё артист! До артистов ли ей! Вот она и сорвала на нём злость.

Но у Гаухар уже прошло возмущение. Она погрустнела, как-то сжалась. «Сейчас начнёт плакать», – со страхом подумала тётушка Забира.

Нет, Гаухар не заплакала, нашла в себе силы сдержаться. Только лицо и взгляд стали суровыми. Но недолго она оставалась мрачной. Вдруг сказала с усмешкой:

– Тётушка Забира, как этот кавалер затоптал нам пол. – Она приподняла низко свесившийся край скатерти. – Э, да и под столом тоже!

– У него подошва на ботинках в два пальца толщиной, да ещё с узорами. Ему очень хотелось похвалиться своими ботинками, а ты не смотрела… Сейчас подотру эту грязь, а завтра вымоем полы везде.

Тётушка Забира принесла из кухни тряпку, ведро с водой, принялась вытирать следы грязных ботинок Алчына.

Теперь в комнате у Гаухар и в кухне – гость и в кухне наследил – наведён порядок. На стенах горницы Гаухар повесила свои наиболее удачные рисунки, врезанные в рамки и застеклённые. Забире понравилось это, и она заявила:

– Что хочешь, то и переделывай в доме. Я вижу, рука у тебя лёгкая.

И Гаухар дала полную волю своим «лёгким рукам».

В занавешенном углу, служившем квартирантке спальней, стояла низенькая колченогая железная койка. Гаухар вынесла в сарайчик эту развалюху, купила никелированную кровать с железной сеткой, застланной тюфяком. Постель накрыла белым покрывалом с розовыми разводами, подушки украсила кружевными накидками. Потом появилась новая цветастая занавеска, отделявшая «боковушку» от горницы. При следующей получке был приобретён гардероб с большим зеркалом. Гаухар немедля освободила все свои чемоданы. Платья, висевшие на стене, укрытые газетами, она тоже разместила в гардеробе. Теперь в горнице не хватало только дивана. «Ладно, потерпим, будет и диван».

Всё это вдвойне радовало тётушку Забиру: значит, квартирантка решила прочно обосноваться. Лучшего и не надо одинокой старухе. Гаухар пришлась ей по душе: нос не задирает, не бранчлива, к домашней работе руки лежат, лишнего не требует, гостей табунами в дом не водит. Со своей стороны тётушка Забира тоже не надоедлива: без нужды не спрашивает о прошлой жизни постоялицы, ждёт случая, когда Гаухар сама заводит разговор об этом. И они зажили ещё дружнее.