Гаухар не поехала в Казань. Она выглядела совсем неузнаваемой, какой-то подавленной, будто отняли у неё волю к жизни, подрезали крылья.

Сердце её и до разговора с Бибинур не знало настоящего покоя. Всё же перепадали дни, когда она чувствовала, что вроде бы и освобождается от тяжкого гнёта. Гаухар оживлялась, могла улыбаться и уже готова была сказать себе: «Я свободна, как птица, выпущенная на волю». Такое чувство возникло было у неё после одной из прогулок по берегу Камы, когда она снова пыталась рисовать. Но прошли какие-то дни – и снова нахлынула волна страданий. А тут ещё подоспело письмо из Казани.

Никогда она, думалось Гаухар, ещё не погружалась в такую бездну. Это даже нельзя было назвать отчаянием. Она как бы замерла и не могла прийти в себя. Порой ничего не замечала вокруг себя, не сразу узнавала знакомых; окликнут её – она даже не остановится. Она нигде, кроме школы, не бывала, с людьми почти не общалась, только и знала своих школьников. Единственная её постоянная собеседница – тётушка Забира. Да и с ней лишь о пустяках говорит.

Случалось, Гаухар даже с Миляушой не останавливалась при встрече. Поклонится молча – только и всего. Она словно боль испытывала, когда нельзя было уклониться от разговора с человеком.

А вот у Миляуши за последнее время счастье через край льётся. Лицо у неё, и раньше улыбчивое, расцвело, глаза сияют. Она словно бы в сладком сне плывёт по сказочной реке. Они с Вильданом объяснились, наконец. Свадьба ещё не скоро, отложена до весны. Но радость-то не отложишь, не запрёшь в клетку. Радость в ней поёт, заливается смехом после каждого свидания с Вильданом. Встретится Миляуша с Гаухар, ухватит её за рукав и начнёт… Вильдан вот что да вот как сказал. У Вильдана волосы вьются, а глаза чёрные-чёрные. Он смелый, находчивый, но перед ней, Миляушой, робеет…

Гаухар рассеянно слушает её: в одно ухо войдёт, из другого вылетит; ни на шутку, ни на смех не отвечает. Миляуша сочувствует ей, но в душе удивляется, даже осуждает слегка: «Ну и что… ну, развелись, надо ли так убиваться? Если бы у меня вдруг случилось такое, я и думать перестала бы о нём, пусть он хоть сквозь землю провалится». А иногда Миляуша спохватится: «О чужом легко судить, чужая беда как вода, течёт мимо – ни тепло и ни холодно. Своё горе, пусть хоть маленькое, обжигает, точно горячие угли…» О, Миляуша помнит, как мучительны эти ожоги! Вначале-то Вильдан и виду не подавал или не осмеливался сказать, что любит Миляушу. И всё же она хоть и страдала, но надеялась. Даже в самые тёмные ночи где-то в вышине мерцала звёздочка для Миляуши. А у Гаухар небо сплошь чёрное. Страшно! Боже избави от такого наваждения!

Гаухар больше не заходила к Бибинур, директор школы чуть ли не каждый день сама навещала её. Она могла бы пригласить Гаухар в свой служебный кабинет – и для душевного, и для официального разговора лучшего места не подыскать. Бибинур предпочла другое – она запросто являлась на квартиру к Гаухар. Не ругала, не поучала, спокойно беседовала с ней, как старшая по возрасту женщина, как мать. Вначале Гаухар отмалчивалась, потом всё же не устояла перед мягкой и убедительной рассудительностью Бибинур. А однажды вдруг раскрылась до конца перед этой достойной женщиной.

– Извините, пожалуйста, Бибинур-апа, я последовала вашему совету только наполовину. Я не поехала в Казань, поступила по-другому. Случайно встретила здесь мою однокурсницу по заочному институту, попросила её увидеться с Джагфаром и передать моё предупреждение о Дидарове и Фаягуль. Она мою просьбу выполнила. Потом написала мне… И вы, Бибинур-апа, оказались правы. Джагфар выслушал мою однокурсницу и сказал, что в советах моих не нуждается. Да ещё и обозвал… обозвал меня… чёрной змеёй. Это очень, очень оскорбило меня. Я всё же не думала, что у него настолько мелкая, мстительная душонка…

– Не всякому человеку дано блистать, как новой серебряной монете, – наставительно сказала Бибинур. – К тому же мы, женщины, зачастую принимаем фальшивую монету за настоящую.

Гаухар поняла слишком прозрачный намёк, но не сочла себя вправе обижаться.

– Самое неприятное, Бибинур-апа, в том, что я позволила себе раскиснуть, упасть духом. Начала было терять контакт с учениками. Хорошо, что спохватилась. Что они могли подумать обо мне? «Кому нужна такая скучная учительница!» Им ведь не запретишь так думать… Возможно, вы теперь не захотите держать меня на работе. Что ж, я не имею права обижаться ни на вас, ни на коллектив. Если вам всё же не безразлично, куда я пойду, отвечу: ещё не знаю. На Дальнем Востоке живут мои двоюродные братья. Адрес их я знаю. Но приехать к ним без предупреждения, сами понимаете, было бы новым легкомыслием с моей стороны. Сперва надо будет послать им письмо…

– Оставь эти глупости! – даже рассердилась Бибинур-апа. – За какие особые провинности увольнять тебя? Ну, похандрила, с кем не могло быть, ведь не шутки – семья распалась. – Она вдруг сжала руку Гаухар. – Никуда ты не уедешь из Зелёного Берега! Джагфара своего… бывшего своего… изволь забыть. Начисто забудь! Раньше я не говорила с тобой так категорически – не хотела брать ответственности. А теперь скажу: если он не понял твоих добрых намерений, да ещё оскорбил тебя грубыми словами, значит, он никогда не был достоин твоей любви. Ты приняла фальшивый рубль за настоящий. Надеюсь, теперь глаза у тебя открылись полностью. Ты теперь сама видишь, в чём разница между Джагфаром, который был в твоём воображении, и Джагфаром в жизни… У меня только одно пожелание, сейчас я говорю тебе как директор: будь внимательней к детям. Душа у них восприимчивая, они, должно быть, уже почувствовали холодок, равнодушие, которые появились было у тебя за последние дни. Но так же быстро заметят и благоприятную перемену в тебе. И, конечно, забудут временную твою отчуждённость. В своё время я сама пережила нечто подобное. После смерти мужа мне казалось, что жизнь моя тоже кончилась, даже думать ни о чём не могла. Меня исцелила только любовь к детям. Я поняла, что нужна им. Вот это чувство должно и тебя излечить.

На этот раз Бибинур провела в доме тётушки Забиры всю вторую половину дня. Забира всё время была в кухне, не решалась войти в горницу. Она жалела Гаухар, но боялась помешать их серьёзному разговору. Когда Бибинур уже собралась уходить, Забира внесла в комнату самовар, пригласила гостью выпить чаю и перекусить.

– Я, тётушка Забира, никогда не отказываюсь от угощения, было бы предложено, – без лишних уговоров согласилась Бибинур.

– Что верно, то верно, милая Бибинур, от угощения грех отворачиваться.

Воспользовавшись тем, что Гаухар отлучилась на кухню – приготовить закуску, Бибинур вполголоса сказала хозяйке:

– Я как-то перемолвилась с тобой, тётушка Забира, что Гаухар для меня как родная дочь. Она сейчас в большом горе. Давай-ка сообща поможем ей выбраться из беды. Я не прошу тебя заранее: сделай то и сделай это. Какие слова больше подходят, не знаю. Просто говорю: делай то, что тебе подскажет сердце.

– Спасибо, Бибинур, за добрые слова. Не знаю, что может придумать моя худая голова…

Она явно прибеднялась и в дальнейших своих словах дала понять, что ей было бы приятней, если бы с просьбой о помощи обратилась сама Гаухар. Небось, Гаухар в самую трудную свою минуту побежала за советом к Бибинур. Конечно, умишко Забиры уместится в скорлупе воробьиного яйца, но ведь она любит Гаухар не меньше, чем Бибинур.

Гостья, кажется, поняла, на что обиделась Забира, осторожно ответила:

– Всё это так, но сердиться на Гаухар не надо. Когда у человека голова пошла кругом, он ищет опору где-то вдали, не замечая, что можно опереться о плечо соседа…

Бибинур собиралась ещё что-то сказать, но тут Гаухар принесла и поставила на стол закуски, какие нашлись в доме.

– Угощайся, Бибинур. Когда закусишь, и слова в беседе появляются приятные, – потчевала тётушка Забира.

Бибинур улыбнулась.

– Что и говорить, при таком угощении язык найдёт сколько угодно умных слов.

– Э, Бибинур, вкусного не бывает много. А вот когда в обрез, оно больше ценится. Если б вкусное валялось под ногами, его и не подбирал бы никто.

В другое время Гаухар приняла бы участие в этой добродушной пикировке, а сейчас она толком и не слышала, о чём говорят. Сидела молчаливая, потупясь, к еде не прикоснулась и чай не пила. Иной раз поднимала голову и, прищурясь, смотрела сквозь листья комнатных цветов куда-то в дальний угол. Что она видела там? О чём думала сейчас? Лицо застывшее, хоть бы глазом моргнула. Догадывалась, наверно: когда выходила на кухню, здесь, в горнице, две пожилые женщины говорили о её судьбе. Возможно, думает сейчас, как обязана она людям, помогающим ей в трудный час.

Чай выпит, скромные закуски тоже не оставлены без внимания. Пожелав гостеприимным хозяевам спокойной ночи, Бибинур отправилась домой. А Гаухар, как заворожённая, всё ещё сидела среди горшков с цветами без движения, как бы прислушиваясь к бушеванию снежного бурана за окном. Порой она хмурила брови, и тогда лицо её становилось ещё более отчуждённым. «Брось думать о Джагфаре, забудь о нём», – не раз повторила ей Бибинур-апа. Ну как тут не будешь думать! Ведь он назвал её чёрной змеёй! За что?! Как мог Джагфар сказать такое?.. Его ли это слова?..

Тётушка Забира убрала со стола, на кухне перемыла и вытерла посуду, прислонившись спиной к печке, села на табурет, слушала шум непогоды. Кажется, буран всё усиливается. Дом старый, до рассвета всё тепло выдует. Давно бы пора его заново проконопатить. Да разве это по силам женщине? Надо бы подыскать мастера. И опять же – где и за какие деньги достать пакли? Много забот у тётушки Забиры. Теперь ещё надо думать о Гаухар. Горе может свалить любого силача, а тут – молодая одинокая женщина. Люди разные, и горе у них разное. Вот у Забиры и Бибинур счастье ушло туда, откуда уже не возвращаются. Сколько ни вздыхай, ни плачь, хоть головой о камень бейся, ничего не изменится. Терпи и ничего не жди. А чтоб горе не сожрало тебя окончательно, занимайся делом… Это ясно – у Гаухар действительно тяжёлое положение. Но ведь счастье её не окончательно потеряно. Велики ли её годы! Настанет время – утихнут бураны, снова засияет солнце. Не следовало бы ей так убиваться. Работа у неё хорошая, нужная людям. Насколько понимает Забира, учительнице не пристало быть мрачной, учить детей надо с ясным лицом. Значит, не вешай голову. Если слишком убиваешься, только шайтана радуешь.

В горнице у окна сидит задумчивая Гаухар. В кухне греется около печки Забира. Она не только о себе думает. Вот Забира прислушивается: что там, в горнице? Нет, ничего не слыхать. Всё заглушает визг снежного бурана. Интересно, что там делает Гаухар? О господи, всё ещё сидит за столом! Тётушка Забира со вздохом поднимается с табурета, прихрамывая, входит в большую комнату. Остановившись рядом с Гаухар, мягко говорит:

– И древние старики, Гаухар, не могли передумать всех дум. Ты не давай воли своим чёрным мыслям.

Гаухар обняла её и, положив голову ей на грудь, беззвучно заплакала. Знать, переполнилась чаша терпения! Это на пользу, что плачет, – полегчает малость. Если человек без слёз глотает желчь, это очень горько.

Гаухар последний раз взахлёб, глубоко вздохнула. Постепенно стала успокаиваться, утёрла слёзы, – платок у неё весь промок.

– Вот как хорошо, – с доброй усмешкой сказала тётушка Забира. – А то чуть не утонула в слезах.

– Прости, тётушка Забира, я виновата перед тобой. Хоть и не сомневалась, что у тебя добрая душа, но горе своё не открывала полностью. Если обидела, прости…

– Не извиняйся передо мной, Гаухар. Хочешь – рассказывай, не хочешь – без того проживу. Ну, а если доверие окажешь мне – спасибо. В трудный час надо поддержать друг друга.

– Понимаю, тётушка Забира, понимаю!

– Не смущай меня, Гаухар, не нахваливай, будто какие-то там мудрые слова говорю. Я ведь что взбредёт на язык, то и брякну. А о твоих сердечных делах вот что скажу: развод мужа с женой дело хотя и житейское, но не простое. Тут можно потерять себя. Однако для того и дана тебе голова, чтобы держалась на плечах. Уронишь – никого не удивишь, только себя унизишь.

– Трудно переносить обиду, тётушка Забира. Ещё никто меня так не оскорблял.

– Плюнь ты на это. Гадкий человек не может унизить хорошего, ему сил не дано на это.

Гаухар с удивлением и благодарностью взглянула на тётушку Забиру, и ей стало как-то теплее. Оказывается, не следует скрывать от добрых людей свои тяжёлые переживания. Такие люди не роют ямы на твоём пути, а стараются переложить на собственные плечи часть твоего горя.

– Покойница мать, – продолжала Забира, – завещала мне: «Пойдёшь в одиночку – путь долгим покажется, особенно в гору. А вдвоём так и катишься, будто к лаптям приделаны колёсики…»

Эта размеренная, негромкая речь как бы убаюкивала Гаухар. Голова её стала клониться в дремоте, – уже много вечеров и ночей благодатный сон не слетал к изголовью Гаухар. Вдруг она вскинула голову, словно опомнилась:

– Тётушка Забира, время-то почти двенадцать часов!

– Вот и ложись, Гаухар. Устала небось, да и нездоровится. Сон – лучший лекарь. Я сейчас закончу уборку и тоже лягу.

На столике возле кровати Гаухар свет погас. Тётушка Забира недолго хлопотала на кухне, стараясь не греметь посудой. Вскоре и кухню скрыла темнота. В сон и в тишину погрузилась изба. И всё же за полночь Гаухар проснулась. Долго мучилась в каком-то полубреду и лишь перед рассветом опять забылась. Неожиданно услышала над собой голос тётушки Забиры:

– Вставай, Гаухар, в школу опоздаешь.

Гаухар открыла глаза, будто и не засыпала. Взглянув на часы, заторопилась:

– Оказывается, день белый!

– Зато отдохнула.

– Плохо. Голова будто каменная.

– Ничего, понемногу наладится сон, – успокаивала Забира. – А сейчас напейся чайку – вот и прояснится в голове. Иди умывайся, я налила в кумган тёплой воды.

Через какие-то полчаса Гаухар вышла на улицу. Буран утих, посветлело. Только гребнистые сугробы напоминали о ночной метели. Приятно было ощущать, как ноги, обутые в тёплые валенки, погружаются в мягкий, пушистый снег. О вчерашнем тяжёлом дне не хотелось ни вспоминать, ни думать. В сердце всё ещё чувствовались приступы тревоги, они были как последние клочья облаков на яснеющем небе.