Некоторый спад напряжения в боях под Москвой оказался явлением временным. Гитлеровское командование собирало силы, подтягивало резервы. А это означало, что в ближайшее время следует ждать нового наступления. Гитлеровцы решили взять Москву любой ценой, ибо это была единственная возможность вернуть себе славу «непобедимой» армии. Они готовы были положить на карту всё.

А мы должны выстоять.

Седьмого ноября в Москве на Красной площади состоялся большой военный парад. Политрук рассказал нам об этом в тот же день.

– Враг думает, что мы при последнем издыхании. Каково ему будет услышать о параде на Красной площади? Красная Армия, которую он считает погибшей, торжественно марширует в своей столице, и все видят её мощь!

В штабе группы армий «Центр» Гитлер высказался в таком духе: Москву, мол, надо опоясать плотным кольцом, чтобы ни одна душа не могла выбраться, будь то мужчина, женщина или ребёнок. Потом, возведя грандиозные сооружения, утопить её вместе с пригородами в воде. На том месте, где теперь стоит Москва, должно плескаться огромное море, которое навсегда скроет русскую столицу от цивилизованного мира.

Второе «генеральное» наступление немецко-фашистских войск на Москву началось в середине ноября. Шестнадцатого ноября гитлеровцы атаковали части 16-й армии, которая обороняла район Волоколамска. Советские воины оказали яростное сопротивление. В тот же день правое крыло нашей армии перешло в контрнаступление.

Когда эти непрекращающиеся бои немного утихли, мы отправились в разведку. Возвращаясь, на опушке леса встретили старушку, которая чем-то напоминала маму. Разговаривая с нами, она тоже не сводила с меня глаз.

– Мой младшенький вроде тебя был, – сказала она, – такой же широкий в кости. В сороковом взяли его в Красную Армию. Пока войны не было, писал аккуратно. А теперь не знаю, жив ли. Не догадывается, небось, какие муки мы здесь терпим. Знал бы, не утерпел, пришёл бы. Хороший был он у меня, страха не ведал.

Заплаканное сморщенное лицо старушки в чёрном платке долго стояло перед глазами. На душе было тоскливо.

Сижу в землянке один. Товарищей нет – кто вышел, кто прилёг отдохнуть. Предаюсь грустным размышлениям, напеваю себе под нос. До войны я мечтал научиться играть на гармони. Пробовал, но ничего не получилось. «Ты же не стараешься совсем, – огорчалась мама. – Форсу в тебе много. Чем так вот перед зеркалом стоять, брал бы гармошку почаще в руки. Неужто не научился бы? Медведя, погляди, и то пляске научить можно». Да, мама права. Вернусь домой, обязательно играть буду. Если вернусь… Я затянул грустную песню:

Мунир, когда ему плохо, тоже поёт. И вообще, все татарские парни любят петь в минуты печали.

Внезапно в воздухе зарокотал самолёт, и тут же посыпались бомбы. Чёрт побери, летят прямо на нас. Выскакиваем из дома и ныряем в заранее приготовленные щели. Земля ходуном ходит, будто началось землетрясение, завывают бомбы, нас засыпает землёй. Раскрыв рты, чтобы не лопнули в ушах перепонки, вжимаемся в дно щели. Но вот светопреставление кончилось. Но мы не двигаемся, ждём, что дальше будет. Наконец, высовываем головы. Вот так диво! Только что в доме сидели, а его уже нет. Нет и ранца. Я хранил в нём письма от Муслимы, так берёг их. Ничего дороже этих писем у меня не было!..

Однажды после тяжёлых боев наши подразделения отступили за Истру. На этом берегу остались одни заслоны.

– Точка! Назад больше ни шагу! – сказал командир. – И если сойдём с этого места, то лишь для того, чтобы продвинуться вперёд. А теперь за дело! Сами понимаете, дорога каждая минута.

Смеркалось. Местность вокруг открытая, только на берегу кое-где кусты да одинокие деревья. Впереди – мост. Когда переправится заслон, он будет взорван. Бойцы утомлены боем, но за дело принимаются без промедления – кто роет окопы, траншеи, ячейки, кто сооружает огневые позиции для пулемётов и миномётов. Наши сапёры трудятся здесь уже несколько дней. Разведчикам велено показывать пехоте дорогу. Покурив наскоро, направляемся к мосту.

Мост крепкий, каменный, но скоро придётся его разрушить. Я вздохнул. В жизни не построил ни одного моста, а сколько их уничтожено на моих глазах! Если уцелею в этой войне, непременно строителем стану.

Рядом со мной шагают Панкратов, Мунир и ещё несколько товарищей. Здесь пока спокойно, лишь шальные снаряды рвутся изредка да невидимые пули нет-нет и просвищут мимо. Впереди перестрелка не затихает ни на минуту, в небо без конца летят ракеты. Мы знаем: там теперь жарко. Основные силы отступили. Если враг это пронюхал, он не даст нашим передохнуть. Мы спешим. Несколько человек вряд ли смогут повлиять на ход сражения, но в трудную минуту это тоже поддержка. Прикончить одного-двух фашистов – и то польза. На коротких комсомольских собраниях, которые проводим где-нибудь на дне окопа или на опушке леса, нам всегда напоминают об этом.

Комиссар батальона оставался с заслоном. Мы нашли его и доложили о своём прибытии. Он поинтересовался, как часть добралась до места, чем теперь занимается. Но не успели мы ответить, как бой разгорелся с новой силой. Мы схватились за винтовки – и на огневой рубеж.

В ту ночь увести заслон за реку не удалось. Немцы, то ли узнав о происшедших у нас переменах, то ли войдя в раж, вынудили отбиваться всю ночь. А когда рассвело, над нашими траншеями стоял густой рёв самолётов. В десять и в одиннадцать часов немцы дважды атаковали. Особенно напряжённым был первый бой; несколько танков мы подожгли у самых траншей. В заслоне оставались лёгкие пушки. Нас прикрывала тяжёлая артиллерия с дальнего берега Истры. Много полегло немецких солдат, в конце концов враг отступил.

Натиск новой атаки был слабее. Зато и мы держались из последних сил. Число тяжелораненых росло. Об их эвакуации до наступления темноты нечего было и думать.

Но вот стемнело. Первым делом мы приступили к перевозке раненых. Потом двинулся и боевой заслон. Разведчики вместе с комиссаром оставались в окопах до самого конца. Перебегая с места на место, мы стреляли то из винтовок, то из пулемётов, то из автоматов, короче, создавали впечатление, что оборона по-прежнему на месте.

После полуночи тронулись и мы. Нас с комиссаром было пять человек. Остальные разведчики ещё раньше повели войска за реку, показывая путь к новому рубежу.

Скоро мы услышали за собой грохот танков, сильные взрывы, а когда подходили к мосту, застрочили автоматные и пулемётные очереди. Кто стрелял, свои или немцы, в темноте не разобраться. Не слышали мы и взрыва моста. Взяли влево и прошли берегом довольно далеко, потом спустились к воде. Прислушались. Стреляли где-то возле моста, отсюда почти не слышно. Мы знали, что в реке есть броды. Сейчас воды Истры были совершенно чёрные, противоположный берег просматривался едва-едва. Там должны быть наши, но берег заминирован. Что делать? Ждать до утра невозможно. Чуть свет берег будет кишеть немцами. Надо что-то предпринимать. Мы посоветовались и решили выбираться к своим. Впереди шёл я. Сначала было неглубоко, потом вода поднялась до колен, до пояса, до шеи… Тут с обоих берегов полоснуло очередями. Ни вперёд, ни назад идти нельзя. А куда? Пошли всё же вперёд. Комиссара, незаметно для него, взяли в середину. К счастью, пули пронеслись стороной.

На мне, кроме автомата, ручной пулемёт. Чтобы не замочить, я несу его на голове. А сам размышляю: «Когда же это немцы успели приблизиться к реке? Неужели мост у них? Ведь взрыва мы не слышали. Если немцы прорвались на тот берег и успели создать там плацдарм, нам придётся туго». Вода мне по шею. Мунир с комиссаром ростом с меня, а Панкратову и парню, что идёт сзади, придётся плыть. Пули теперь жужжат у самого уха. Каждую минуту с опаской ждём вспышки ракеты. Тогда уж нам точно – конец.

Я оглянулся: комиссар шёл за мной вплотную, Мунир и Панкратов слева и справа от него, четвёртый товарищ – сзади. Никто не отставал.

Середину реки, похоже, одолели. Остановились передохнуть, потом двинулись дальше. К этому времени выстрелы постепенно стихли. Начинала пробирать дрожь, ведь на нас только шапки под касками были сухие.

Берег минировали мы сами. Мне кажется, я помню, где зарыты мины. Но в темноте нетрудно и ошибиться. На берег ступили со всеми предосторожностями. Идём гуськом, след в след. Малейшее отклонение в сторону может кончиться для нас бедой.

Внезапно нас остановили. Это были солдаты нашей части. Быстро объяснились, комиссар приказал доставить нас к командиру роты.

– Вы… что же, со дна реки явились? – поинтересовался командир, окинув нас взглядом. С одежды у нас всё ещё капало. – Как на минах не подорвались!

– Когда это было, – улыбнулся комиссар, – чтобы минёр на собственную мину напоролся!

Комиссар переговорил по телефону с командованием. Оказалось, что, не обнаружив группы комиссара при переходе заслона через мост, все решили: мы погибли. Тем более, что передовые отряды гитлеровцев, которые, очевидно, были осведомлены о нашей дислокации, тотчас появились у моста.

Через несколько дней наше ночное приключение было описано в дивизионной газете. Сам я прочитать её не смог, зато товарищи рассказывали, что обо мне там упоминалось особо. Всё же интересно узнать подробности. Я спросил у Мунира, но он, оказывается, тоже не читал. Если заметка стоящая, я с удовольствием переслал бы её Муслиме.

Как раз в те дни я получил от неё письмо. Сколько в нём было теплоты и нежности! Я сразу же перечитал дважды. Вернувшись с задания, снова взял в руки. Товарищи даже посмеялись надо мной:

– Вот это девушка! – говорили они. – Так околдовала нашего гвардии старшего сержанта, что он только и делает, что её письмо читает!

Да, в письмах Муслимы я с каждым разом открываю новый, более глубокий, затаённый смысл. И бумага самая обыкновенная – из тетради в клеточку, и слова простые, а какие мысли! Я вообще не представлял, что письма можно писать так искренне, с таким чувством.

«…Я очень, очень за тебя беспокоюсь, Малик, – писала Муслима. – Ты ничего не пишешь о себе, о том, как воюешь, словно ты не на фронте, а в доме отдыха. Из газет мы знаем, что под Москвой теперь идут очень тяжёлые бои. А ты ведь там. Ну почему ты ни словом не обмолвишься об этом? Я как-то встретила на улице сестру твою, Амину. Она сказала мне, что тебя наградили медалью «За отвагу». Если бы ты знал, как я радовалась! Уже одно название медали говорит о многом. Другим я и представить тебя не могу. Я горжусь твоей любовью, Малик, и хочу быть достойной тебя. Проходя улицами, где мы с тобой бывали, твержу твоё имя. Мне очень обидно, Малик, что ты не захотел поделиться со мной такой большой своей радостью. Что это? Скромность или… невнимательность? Пойми, Малик, самая малая весть о тебе, любимый, дорога мне бесконечно…»

Муслима с каждым днём занимала в моей душе всё больше места. Где бы я ни был, что бы ни делал – переводил ли дух в жарком бою, на минуту затянувшись на дне окопа цыгаркой, ложился ли спать, свернувшись где-нибудь калачиком, шёл ли в разведку или закладывал мины – везде внезапная мысль о любимой согревала меня, темень и страх, казалось, тотчас отступали, и я чувствовал себя непобедимым. Сколько раз за время войны я испытал это!

Враг несколько раз пытался перейти Истру: мост через реку до сих пор не уничтожен. Правда, он заминирован и его можно разнести в любую минуту. Гитлеровцы стремились захватить мост, но стоило им приблизиться, как наши сметали их ураганным огнём.

И вот настал момент, когда сдержать напор врага не было никакой возможности. Поступил приказ приготовиться к взрыву моста. Тут выяснилось, что провода, соединявшие динамо-машину с детонатором, повреждены немецкими минами. Бойцы уходили под пули, чтобы соединить провода, но никто задания выполнить не смог, никто из них не уцелел.

Наконец, комбат получил жёсткий приказ – взорвать мост любой ценой. Когда он подошёл к нам, на нём не было лица.

– Товарищ комбат, – сказал я, – позвольте мне.

Он помедлил, потом проговорил, посмотрев мне в глаза:

– Идите.

Но прежде, чем отпустить меня, он дал несколько советов.

Вынув изо рта Панкратова цыгарку, я затянулся и, повесив автомат на шею, выскочил из окопа. Наша артиллерия и миномёты, прикрывая меня, ударили по врагу с новой силой.

Сначала я полз легко, по мне не стреляли. Но вот вражеские солдаты засекли моё появление, и пули густо завизжали вокруг. Почти все товарищи, которые пытались выполнить задание до меня, погибли на этом месте. Я взмок от напряжения. С трудом стащив телефон со спины убитого бойца, сполз в придорожный кювет. Вот место первого порыва. Один конец шнура нашёл быстро, а второго не было. Немцы держали меня под прицелом и не давали шелохнуться. Я не мог выбраться из кювета, не мог ползти по дну его. А двигаться надо. Минёр в любой обстановке должен оставаться хладнокровным. Однако это не просто, я чувствую, как спину щекочет струйка пота. Стиснув зубы, пробираюсь дальше, пули проносятся над головой. А конца шнура нет как нет. Насилу нашёл. Взяв его, ползу назад – не хватает, один конец невозможно подтянуть к другому. Хорошо, что догадался прихватить кусок шнура с собой. Только начал соединять, прямо передо мной дважды поднялись фонтанчики пыли, запорошив глаза. Тут же что-то с силой долбануло меня в каску – в голове загудело, в глазах сделалось темно. И всё же шнур я успел соединить. Теперь предстояло проверить, нет ли впереди ещё порывов. Я скатился в канаву – пальба тут же прекратилась. Что произошло? Отсюда не видно, или думают, что убит? Прополз по дну канавы – пули завизжали с новой силой. Здесь убит один из минёров. Просмотр, по-видимому, хороший. Наши миномётчики не давали фашистским пулемётам развернуться, в этом было моё спасение. Пользуясь обстановкой, я благополучно преодолел опасный отрезок пути.

Шнур оказался повреждённым в нескольких местах, точно не скажу, сколько раз пришлось мне его чинить. Так добрался до самого моста. Здесь спокойно, не стреляют. И шнур цел. Я с облегчением перевел дух и снял со спины телефон. Трубку взял комбат. Я попросил, чтобы мост взорвали немедленно: пока буду ползти назад, шнур мог снова порваться.

– Спасибо, Газимов! – крикнул комбат в трубку. – А теперь – назад! Слышишь, быстро назад!

– Взрывайте!

– Газимов, вернись! Это приказ!

– Взрывайте, не теряйте время!

Комбат повторил свой приказ. Лишь после этого я пустился в обратный путь. На этот раз дорога показалась намного короче.

В траншее комбат уже встречал меня. Выслушав рапорт, он обнял и расцеловал меня:

– Спасибо, брат, спасибо!

Комбат тут же бросился к телефону и доложил: задание выполнено. Он попросил разрешения взорвать мост, но ему велели… подождать.

Приказы обсуждать не положено. На войне возможны самые неожиданные перемены. Нет ничего удивительного в том, что выполненное с огромным риском для жизни задание уже через несколько минут становится совершенно никчёмным! Но от этого существо дела не меняется – героизм героизмом и остаётся. Важно вовремя привести приказ в исполнение.