Это будни разведчиков: мы пробрались в тыл врага и взорвали склад с горючим. В темноте ночи пламя взвилось под самое небо, вокруг сделалось совсем светло. И тут застрочил пулемёт. Фашист то ли видел нас, то ли стрелял «на бога», только командир оказался ранен. Увидев, что он упал, я подбежал к нему. Лейтенант хрипел. Я расстелил плащ-палатку и крикнул подоспевшим товарищам:

– Возьмитесь вчетвером!

Раненого положили на плащ-палатку и, ухватив её за углы, бросились в ближайший кустарник. Там я быстро перевязал лейтенанта. Он был ранен в грудь. Выдержит ли до своих? Он пытался сказать что-то, но понять его было невозможно. Я стал за командира. Товарищи смотрели на меня, ожидая приказаний. Предстоял обратный путь лесом, десять километров. Пламя, осветившее округу, для гитлеровцев сигнал. Теперь дороги будут заблокированы их солдатами, нельзя терять ни минуты.

– Панкратов, вперёд! – скомандовал я.

Четыре минёра-разведчика с раненым командиром идут следом. Мы с Муниром прикрываем их сзади. Бежим, то и дело оглядываясь. Хотя мы в лесу, на лице Мунира я всё ещё вижу отблески пожара, оставшегося далеко позади. У Мунира блестят глаза, он настороженно шныряет ими по сторонам. Пробираемся чащей, здесь легко потерять из вида идущего впереди. Четверо с раненым не могут пройти где попало. Вся надежда на Панкратова, он знает этот лес. Мы в восьмидесяти-ста километрах от Москвы. Места эти – дачное Подмосковье.

Выбились из сил. Товарищи, нёсшие раненого, менялись то и дело. Один я не подменял их. Чутко прислушиваемся к каждому шороху, в случае чего, оружие наготове. Хорошо ещё, немцы не преследуют. Видно, пошли в другом направлении. А лейтенант не проявляет признаков жизни. Неужели умер? Но мы всё равно не оставим его. Он был хороший человек, бесстрашный разведчик. Я то вглядываюсь вперёд, то оборачиваюсь назад: в небе всё ещё полыхает зарево. Это ободряет нас: пламя будто исполняет танец нашей мести.

Благополучно возвратившись в свой батальон, мы сдали лейтенанта на попечение санитаров. Я отправился в штаб с докладом.

Несколько дней после этого нас не беспокоили. Вместо раненого лейтенанта прислали другого командира. Это был человек нашего же батальона, лет ему тридцать пять, немногословен, светловолос, на нас смотрит немного свысока. Мне он не очень понравился. Но в разведке человек узнаётся только после того, как побываешь с ним в деле.

Была минута затишья. Мы сидели на переднем крае в траншее. Телогрейку на плече Мунира будто прокусил кто, из дыры торчит вата. Я трогаю его за плечо.

– Ты чего, Абрек, щупаешь меня? – смеётся Мунир. – Щупай, не щупай, всё равно это я.

– Ещё немного – и в голову могло попасть, а? – говорю я.

– До самой смерти ничего не случится, на мне же каска стальная!

– Ты бы, старший сержант, не Мунира, а фрица вон пощупал, – Панкратов качнул головой в сторону врага. – Мы-то в порядке, а как он?

Панкратов приподнялся и стал наблюдать за немецкой обороной.

– Какой-то выродок там то и дело высовывается из окопа, – сказал он. – И чего ему надо?

Немецкий окоп был далеко, из автомата не достать. У солдата, сидевшего на дне окопа, я взял винтовку, приложился и выстрелил. Голова фрица больше не показывалась.

– Вот это дело! – одобрил Панкратов, хлопнув меня по плечу.

На следующую ночь мы под проливным дождём облазили весь немецкий тыл. Нужно было установить, что и где расположено. Предстояло встретиться с учителем из деревни Н.

Деревня эта находилась в глубине немецкой обороны, в пятнадцати-двадцати километрах от передовой. По данным авиаразведки и сведениям партизан, стало известно, что враг вводит в действие резервные силы. Поисковой группе дали задание выяснить, какие перемены произошли за кордоном на нашем участке фронта. Вернуться необходимо сегодня же: дело срочное и командование придаёт ему особое значение. Нас предупредили, чтобы избегали стычек и ничем себя не обнаруживали. Словом, действовали крайне осмотрительно.

На этот раз нас повёл новый лейтенант. Никто не мог бы догадаться, что один из нас офицер, потому что на нём такая же, как на всех, телогрейка, плащ-палатка, никаких значков отличия. И оружие у всех одинаковое – автомат и гранаты.

Ночь выпала тёмная. Командир подозвал меня.

– Ты в темноте видишь, как кошка, пойдёшь впереди. Только будь осторожней, на дождь и темень не особенно-то надейся, – сказал он.

Тёмная ночь, известно, помощница разведчика, только и самому надо держать ухо востро. Это лейтенант верно говорит.

В разведке самое трудное – пройти передний край. В небе то и дело вспыхивали немецкие осветительные ракеты, внезапно трещали пулемёты и автоматы, во тьме мелькали линии трассирующих пуль. Их красно-зелёные следы видны очень хорошо. И нам польза: по крайней мере знаешь, куда ползти – налево или направо. Но смерть может подкараулить в любом месте, поэтому мы ползём очень осторожно.

В голову иногда приходит: нам на собственной земле страшно, а врагу каково?

Но вот передний край остался позади. Можно подняться на ноги. Дороги мы, само собою, обходим стороной и в деревни не заглядываем. Нам слышно, как по шляху непрерывным потоком идут немецкие машины, все на передовую. Но что они везут? Продовольствие? Солдат?

В лощине мы чуть не напоролись на танки. Так вот где их гнездовье! Подходящее место для авиационного или артиллерийского налёта. Делаем соответствующую зарубку в памяти.

Идём дальше. Отмахали ещё километров шесть-семь. На дороге теперь тихо.

Часа через два показалась деревня. В темноте мы, оказывается, подошли к ней совсем близко. Отошли в сторонку, залегли на невысоком холме. Стали молча наблюдать. Нужный нам учитель, как нам сказали, жил в этой деревне недалеко от школы. Но попробуй отыскать её в этой кромешной тьме! Хорошо, что командир знает и школу, и дом, где живёт учитель, и самого учителя. Вся надежда на него. Но лейтенант – новичок в нашем деле, и это не на шутку тревожит.

С собою в деревню лейтенант взял меня. Остальным велел ждать. Договорились, как действовать в случае провала.

И вот нас двое. В деревне должны быть немцы. Крадёмся, как тени. Только бы собаки не залаяли. К счастью, вокруг глубокая тишина.

Теперь впереди идёт лейтенант. На этом конце деревни война кое-что пощадила. По нашим сведениям, мужчин здесь нет, девушек – тоже. Девушки либо эвакуировались, либо ушли к партизанам. В деревне одни женщины и дети.

Лейтенант вытянул руку, я понял: здесь. Дом стоял на отшибе. Мы прислушались: ни звука. Пригнувшись, прошмыгнули к стене. Смотрим по сторонам: вроде нет никого поблизости. Успокоившись, командир подобрался к окну и трижды легонько стукнул в стекло. Переждав, постучал ещё. Ответа не было. Через минуту он повторил стук. На этот раз уголок одеяла, которым было завешено окно, приподнялся. Сделав мне знак дожидаться, лейтенант направился к крыльцу.

Теперь оставался я один. Из-за угла окинул улицу взглядом, с опаской осмотрелся по сторонам. Обгорелые печи, одиноко торчавшие на пепелищах домов, казались мне живыми. От напряжения болели глаза.

Дождь, переставший едва мы пересекли линию фронта, зачастил снова. В дороге было жарко, теперь же, стоя у стены, я почувствовал, как холод пробирает насквозь. Тут я представил себе Муслиму, и сразу стало теплей. Она смотрела на меня участливо, спросила: «Трудно тебе, да?» Я – в разведке, говорить нельзя, поэтому только улыбнулся в ответ. Муслима, махнув рукой, растворилась в темноте. Но мне легче, я смелее смотрю на деревенскую улицу сквозь завесу дождя.

Поднялся ветер. Я не сразу заметил его, поскольку стоял над домом. Чу, где-то гудит… Машины или танки? Товарищи на околице, верно, лучше слышат, а то и видят. До дороги оттуда рукой подать. Через некоторое время стало совершенно ясно: грузовики. Интересно, чем нагружены? Панкратов обязательно постарается выяснить.

Шум на дороге стих. Из дома вышел лейтенант. Я сказал ему про машины. Он молча кивнул. Не вдаваясь в разговоры, поспешили к товарищам. Ветер крепчал, дождь, напротив, приутих. Я хорошо приметил по дороге холмики и ямы, деревья и кустарники, а потому к своим мы вышли сразу.

– Прошло около тридцати машин, – доложил Панкратов командиру. – Солдаты.

– Хорошо, – кивнул лейтенант, не задавая лишних вопросов. – А теперь быстро домой. Малик, выступаем!

Видно, учитель сообщил командиру важные сведения, и грузовики с солдатами подтверждают их достоверность. Думая так, я шагал впереди. Дождь пошёл сильней, под ногами хлюпало, к сапогам приставала вязкая глина, мешая идти. Одежда отсырела, но холода я не чувствовал, напротив, вспотел от быстрой ходьбы. Хорошо бы несколько минут отдохнуть, но мы идём без остановок. Только возле лощины с танками лейтенант дал немного передохнуть, а сам, прихватив с собой Панкратова, ушёл куда-то. Они пропадали минут пятнадцать. Обойдя лощину стороной, мы двинулись дальше.

Говорят, обратная дорога всегда короче. И это сущая правда. Туда, навстречу неизвестности, дорога тянулась нескончаемо долго, а назад добежали и не заметили, как. Впереди уже видны вспышки ракет, светятся нити трасс. При дожде ракеты, рассыпаясь на кусочки, тают, словно комки сливочного масла, а траектории пуль кажутся намного длинней. Приблизившись к передовой, мы залегли и притихли, вслушиваясь. Убедившись, что всё спокойно, поползли. Где-то рядом проносятся со свистом шальные пули.

Наконец-то мы у своих. Оказавшись в траншее, чувствуем, будто гора свалилась с плеч.

– Панкратов, за мной! – скомандовал лейтенант. – Остальным отдыхать.

Я взглянул на командира. Хотелось сказать ему; «Вот теперь я вам верю, как самому себе». Но к чему слова? Одно то, что в душе есть вера в старшего по разведке, – великое дело.

В землянке мерцала коптилка. Товарищи, не принимавшие участия в выполнении задания, крепко спали. Мы шумно ввалились в дверь, настроение отличное. Один разведчик, ожидавший каждый день писем, уже успел исследовать конверт, что лежал на столе.

– Эй, Абрек, это тебе, – сказал он. – Везёт же людям! Я столько жду, и – ничего.

Я разделся, повесил у печки плащ-палатку, гимнастёрку, штаны. С портянок капало – хоть выжимай. Их я тоже разложил для просушки. Тянуть дольше не было сил – я босиком прошлёпал по холодному полу к столу. Не иначе, как письмо от Муслимы. Её весточки для меня – настоящее счастье. Люблю читать их не спеша, чтобы продлить удовольствие, а потом вытянуться на койке, закрыть глаза и погрузиться в мечты!.. Но письмо было не от Муслимы, а из дома. Крупный чёткий почерк сестры я узнал сразу, едва взглянув на конверт.

В начале письма, как всегда, длинная вереница приветов – от себя, от мамы, от родных и близких. И Муниру здесь были приветы. Потом я узнал, что все живы и здоровы. И только после всего этого сестра сообщила, что на отца пришла похоронка.

Я был ещё дома, когда мы узнали о гибели отца – написали его фронтовые товарищи. Но официального извещения не получали, и в душе теплилась надежда: вдруг отец жив. Так уж устроен человек. Он надеется и ждёт даже тогда, когда и ждать-то, вроде, нечего. Теперь всё, надежды больше нет… Мне чудится, будто я слышу, как сдержанно плачет мама.

В тылу я как-то легче пережил это известие, возможно, потому, что плохо представлял себе, какая она, смерть. В горле резко перехватило. Отчего-то вспомнилась деревня, в которой мы были сегодня, печально мокнущая под дождём, тёмная, спалённая наполовину. Безысходностью и скорбью веяло от неё. Я зябко передёрнул плечами. Подумалось: вот что несёт с собой фашизм… Сколько людей, здоровых, молодых, я вижу бездыханными, но отца до сегодняшнего дня не мог представить мёртвым. Нет, говорил я себе, что-то здесь не так, ошиблись, напутали где-то. На душе было горько. Большая печаль вытеснила все другие чувства, остатки надежды.

Я зажмурился. Взору тотчас явилась печь в котельной родного дома. Огня в ней так много, что, кажется, хватит спалить всё чёрное логово фашистов. Вон как он рвётся, мечется в бешеном вихре, как ревёт, как воет.

Вернулся Панкратов. Разведчики спали, а я, задумавшись, сидел возле стола. Ребята вокруг участливые. Они, наверное, подходили, спрашивали, что случилось, и не получили ответа. Панкратов снял плащ-палатку и подсел ко мне, обнял за плечи. Так мы просидели долго. Он показал глазами на конверт:

– Что, плохие вести?

– Да, похоронка на отца пришла. Теперь надеяться не на что.

Панкратов не стал утешать, сетовать на чёрные времена, когда в каждый почти дом приходят похоронки, знал: от таких слов легче не будет. Солдат не утешится, пока не зарядит свой автомат горем и не выстрелит им во врага. Только тогда на душе у него полегчает.

Мы легли рядом, и оба не могли уснуть. Я видел доброе, невозмутимое лицо отца возле печи. Люди, сотни людей, входивших в тёплое, приветливое помещение школы, думали ли они об отце, самом обыкновенном человеке, истопнике? Скромный, незаметный, он бескорыстно дарил людям тепло.

Усталость сделала своё – я забылся сном. Но мне казалось, что ещё толком и глаза закрыть не успел, как кто-то срывающимся голосом закричал:

– Тревога!

Оказалось: рота гитлеровцев проникла к нам в тыл и окружила штаб. Все, кто был при нём, – офицеры, писари, часовые и находившиеся поблизости бойцы – открыли по противнику огонь. Разведчиков подняли по тревоге, но к штабу уже нельзя было пробиться.

– За мной! – крикнул я товарищам, и мы набросились на фашистов с тыла.

Со стороны вражеской обороны послышались мощные пулемётные очереди: немец пытался поддержать своих огнём. Загрохотали танки, но наша пехота тут же подожгла их. В предутренней мгле различались чёрные клубы дыма.

Наше положение было критическое. Но недаром говорится, смелость – это половина счастья. Мы действовали так решительно и дерзко, что вызвали в рядах фашистов переполох. Наши ребята громили их налево и направо. Тем временем, собравшись с духом, пошли в атаку и штабники. Рукопашная продолжалась недолго, фашисты скоро перестали оказывать сопротивление. Остановившись, я вдруг увидел: врагов больше нет, есть одни раненые. Один капрал, попавшись в плен, после с ужасом рассказывал о каком-то невиданной силы богатыре, который, как чёрная молния, врезался в их строй и разметал его. Он один якобы перебил десятки солдат.

Узнав об этом от товарищей, я сказал:

– Жаль, что сам он не попался мне под руку. Вот бы и испытал на собственной шкуре, что это за молния такая.

Не знал я, что в жарком бою Панкратов неотступно следовал за мной, прикрывая меня. Сам он ни словом об этом не обмолвился, а когда услышал разговоры других, сказал просто:

– Ничего, мы свои люди – сочтёмся.

Я видел, как светились при этом его добрые глаза.