Мы перешли в наступление. (Наконец-то!) Не час, не день и не неделю гоним мы врага от Москвы, а больше двух недель. Оставляем на виду куски фанеры с торопливой надписью: «На дороге мин нет»… Освобождены десятки деревень, Истра и Волоколамск. Я веду речь только о нашем направлении. А ведь на подступах к Москве их было много. И вот вся эта мощная лавина широким фронтом неудержимо катилась на запад, в то время как хвалёная, превознесённая до небес гитлеровская армия бежала! Бежала без оглядки, бросая всё – раненых, оружие, боеприпасы. Это было не организованное отступление, продиктованное необходимостью войны, а самый настоящий драп. Грязные замёрзшие вояки под напором наших войск едва уносили ноги! Вдоль дорог грудились обгорелые, побитые снарядами и бомбами, а то и просто брошенные впопыхах танки, автомашины, пушки. Фашисты, выкуренные в декабрьские морозы из тёплых домов, не знали, где укрыться. По дорогам тянулись колонны пленных, наши солдаты сотнями и тысячами вели их в тыл. Глядя на них, в голову невольно приходит мысль: «Эх, сыпануть бы из автомата за все страдания и муки нашего народа!» Но мы, стиснув зубы, проходим мимо, потому что солдаты, побросавшие оружие и поднявшие руки, сдаваясь на милость победителей, – это уже не армия.

Временами враг огрызается, дерётся отчаянно. С такими разговор ведёт оружие, а у него, известно, язык один: не щадить никого.

Устаём. В день продвигаемся до десяти километров. Но усталость усталости рознь, как бы тяжело ни было, наступление вдохновляет солдата – ему не терпится увидеть родную землю освобождённой.

Вчера гитлеровцы засели в одной деревне на заранее подготовленных позициях и неожиданно оказали яростное сопротивление. Мы дважды атаковали деревню, и оба раза безуспешно, потеряли много бойцов. Когда стемнело, я попросил командира отпустить меня в деревню на разведку. Там, где невозможно пройти отделению, один человек уж как-нибудь проберётся. Командир был храбрым человеком. Он сказал просто:

– Ну что ж, желаю удачи. Если тебе удастся взорвать дзот, мы тотчас пойдём в атаку.

Не стану расписывать, как пробрался я в деревню, как с тыла подступился к дзоту. Скажу только, что мне удалось подползти настолько близко, что противотанковая граната моя попала в цель. Ухнул взрыв – осколки со звенящим визгом прошли над головой. Тем временем наши поднялись в атаку. Я, перебегая с места на место, бил с тыла короткими очередями. Перепуганные немцы, выскочив в темноту, не сразу разобрались, сколько автоматчиков стреляет и откуда. На это мы и рассчитывали. Всё должны были решить внезапность и скорость. Ворвавшись в деревню, бойцы щадили только тех немцев, кто сдавался в плен.

У минёров на войне свои задачи. В одном доме мы взяли двух офицеров. К радости, я обнаружил у них на столе огневую схему, на которой были указаны минные поля. Схватив её, я бросился разыскивать лейтенанта, командира разведки. В деревне всюду наши бойцы. Они вытаскивали из погребов, сараев и сеновалов попрятавшихся немцев. Шум боя затих, слышны лишь одиночные выстрелы.

Лейтенанта я нашёл на околице. Показал ему по схеме расположение немецких минных полей.

– Вот это хорошо, – оживился он, взяв схему в руки. – Одно отделение останется здесь, а нам – немедленно выступать. Разведка пехоты уже отправилась на поиск врага.

В стычке мы потеряли троих бойцов – двое были ранены, один убит. Остальные во взводе в путь готовы. Лейтенант сказал, что ненадолго задержится в деревне, мы же, надев лыжи, выехали в поле. Стояла ясная зимняя ночь. На лёгком морозце лыжи скользили отлично. Настроение приподнятое: позади ещё одна освобождённая деревня…

Через несколько дней нашу часть отправили на отдых, надо было привести себя в порядок, получить боеприпасы.

Мы расположились у одной старушки. Перед сном я решил написать домой. Муслиме письмо ушло раньше. Я скучал по маме и сестре. Интересно, что они теперь поделывают? В письмах не жаловались, но по всему чувствовалось, что им тоже достаётся. Сестра преподаёт в школе. Пишет, все учителя-мужчины ушли на фронт, а на смену им пришли молоденькие, неопытные девочки. Мама работает там же. Правда, они ничего не пишут, что теперь в нашем доме, школа или госпиталь.

Достав из кармана бумагу из-под концентратов – писать нам больше не на чем, – положил перед собой и задумался. Мысли перенесли меня в наш спортзал. И Муслима, разумеется, здесь. Мы кувыркаемся с ней на кольцах. Если что-то не ладится, смеёмся. Голос у Муслимы чистый, звонкий. Смешно вспомнить, но в спортзал я вначале являлся в сапогах. Из голенища неизменно торчала тетрадка. Такая потёртая, что и людям показать неудобно, тем более Муслиме.

Я думаю и грызу карандаш. Эта привычка у меня с детства. Учителя, мама очень старались отучить меня, но привычка оказалась сильнее, так навсегда и приклеилась. А ещё, помню, был я неравнодушен к зеркалу, мог подолгу вертеться перед ним, особенно когда собирался встретиться с Муслимой. Старательно приглаживал едва пробившийся над губой пушок. Приличных костюмов у меня не было, поэтому летом ходил в рубашке. Кепку носить не любил – волосы у меня густые, красивые. Нравилось стричься «под польку». Если в кармане случайно заводилась мелочишка, я просил парикмахера побрызгать голову одеколоном. Мама с сестрой поднимали меня на смех, отец усмехался в усы.

– Парень-то фасон держит! – говорил он многозначительно. – И правильно делает. Нечего марку ронять. Спросят: кто таков, чтоб всегда сказать можно: Шайхуллы, мол, удалец!

– Куда уж там! – хихикала мама, прикрывая рот уголком головного платка, – вылил на себя, как дурачок, целую склянку одеколону. Теперь только и осталось, на забор влезть да закукарекать петушком!

Я будто слышу голоса родителей. Отца уж нет, он живёт только в моей памяти. Вздыхаю. У меня такое чувство, будто я с неба падаю на землю.

Оглядываю избу. Всё ободрано, голо. Здесь стояли немцы. Возле печи до сих пор висят забытые ими грязные портянки и рубаха. Я срываю их и бросаю под печь. Потом вернулся к столу. По привычке взял карандаш в зубы. Подумав ещё, принялся за письмо.

«Дорогая мама, дорогая сестрёнка Амина!

Посылаю вам свой огромный фронтовой привет и желаю здоровья на долгие годы.

Дорогая мама, спешу сообщить, что я жив и здоров. Никогда не думай, что меня нет среди живых. Мы ещё повоюем! У нас большая радость: гоним фрицев, громим их день и ночь. А кто сумел улизнуть от нашего суда, без оглядки тикает теперь в свою Германию.

Дорогая мама, полк наш первым ворвался в город Истру, выбил фашистов из Волоколамска. Если придётся в газетах читать об Н-ской гвардии дивизии, знайте, что в её боевых делах есть и моя доля. Твой сын Малик сражается там.

Сейчас сижу в деревне, которую мы отбили у немцев. Ты не поверишь, мама, если я опишу тебе, что тут немцы натворили. Они сожгли и ограбили деревню. Советских людей, что оказались у них в оккупации, мучили голодом, убивали, а тех, кто помоложе, угоняли в Германию. В Истре они разрушили все ценные исторические памятники. На окраине ограбленного и сожжённого Волоколамска повесили восемь партизан. Когда мы вошли в город, партизаны так и висели на перекладине…

Мама, почему вы с Аминой не пишете? Я так жду весточки от вас. Каждое ваше письмо – для меня праздник.

Мама, враг бежит. Скоро мы их, проклятых, выметем с нашей земли и с победой вернёмся домой.

Будьте здоровы. Крепко целую, ваш Малик.

Действующая армия. Декабрь. 1941 год».

Я сложил письмо треугольником и оставил на столе. Потом лёг спать. Немцы устроили в доме двухъярусные нары. Товарищи оставили мне место наверху. Я уснул сразу же, как только голова коснулась ранца. Но сон был чуткий. Как все разведчики, я слышал даже во сне. Рядом завозились – меня будто подбросил кто. Смотрю, а это Панкратов.

– И чего тебе не спится, чёрт? – ворчу я.

– Фашистом воняет, сил нет, – жалуется он. – Недавно портянки тут висели.

– На кой тебе его портянки? Спать не даёшь. Под печкой вон ищи.

На столе горит коптилка. По стене ползёт несуразно длинная тень Панкратова. Вот он нагнулся, вытащил из-под печи портянки с рубахой, открыл дверь и выбросил их в сени. Потом опять влез на нары.

…На другой день выступили в поход. На нас тёплые полушубки, белые комбинезоны, на голове меховые ушанки, каски, на ногах валенки. Больше всего мы рады новым лыжам. Невольно вспомнились холмистые берега Казанки. Весело мальчишкам, разбежавшись, бросаться с крутой горы вниз. На голове шуршат и трепыхаются подхваченные ветром разноцветные бумажные ленты картонного венца. Если страх тебе не знаком – к услугам трамплин. Как птица, паришь в воздухе и представляешь себя со стороны: с развевающимися на голове лентами ты похож на загадочного героя из недавно увиденного фильма-легенды. Люди следят за твоим полётом, восхищаются.

Вот когда пригодился опыт мальчишеских лет…

Впереди у дороги большое село. Внезапно с околицы застучал пулемёт. Мы попробовали уклониться влево, вправо, но пулемётный огонь стегал, не сбавляя силы.

Тут подоспела пехота и залегла в низине, на подступах к селу. Вскоре загрохотали наши танки. Враг ударил из орудий.

– Ишь, как нервишки у фрицев расходились, – заметил Панкратов, кивнув в сторону низины. – Видал, куда палят!

Снаряды, перелетая через низину, рвались на дальнем её конце. Скоро будут падать ближе. Надо спешить. Однако пехотный командир не торопится, общая атака назначена на десять часов десять минут. Сейчас нет и десяти.

Лёжа в снегу, наблюдаем за околицей. К нам подполз лейтенант. Оказывается, сапёры приступили к разминированию подступов к селу. Нас, разведчиков, совместно с пехотой, решено бросить в обход левого и правого флангов. С началом атаки мы, как можно быстрей, должны достичь дальнего конца села, чтобы отрезать врагу путь к отступлению.

Низину затянул густой чёрный дым, за которым не видать и солнца. С группой разведчиков продвигаемся вправо, лейтенант уводит другую группу влево. Пехотному командиру приказ известен. Он назвал командира взвода, у которого предстояло взять подразделение бойцов.

Благодаря дымовой завесе пушки врага не могли причинить большого вреда нашим подразделениям. Командир взвода, которого я быстро нашёл, дал нам в подкрепление отделение солдат во главе с сержантом. Пехотинцы смотрят орлами, сразу видно: ребята решительные и бесстрашные.

Гитлеровцы, похоже, успокаиваются. Рады, небось, что сорвали нам атаку. Сейчас поглядим, как они запоют! Смотрю на часы, остаётся пять минут. Скоро заговорит наша артиллерия. Чем меньше остаётся времени, тем с большим напряжением ждём начала. На войне всегда так, ожидание и бездействие всего трудней.

Наконец раскатисто грохнуло, грозно рявкнула вторая пушка, подала голос третья… Тишина взорвалась обвальным огнём. Земля задрожала. Артиллерийский налёт продолжался тринадцать минут. Сапёры к тому времени своё дело завершили. Стреляя на ходу, в село рванулись танки. Следом широкой волной хлынула пехота. Поднялись и мы.

Враг молчал, то ли не видел нас, то ли наши пушки уничтожили их огневые позиции. Не встретив сопротивления, мы устремляемся в село. Теперь задача в том, чтобы не дать фашистам опомниться.

Спешим. Передовые отряды пехоты почему-то сильно отстали. Там, позади, идёт усиленная перестрелка. Танков не видно тоже. Тишина впереди кажется подозрительной. Не угодить бы в капкан.

Глубокий овраг разрезал село на две половины. Внезапно рвануло – бежавший впереди разведчик споткнулся и упал, зарывшись лицом в снег. Ударила мощная пулемётная очередь. Я приказал лечь и сам бросился на землю. Выходит, впереди минное поле. Что делать?

Пулемёт стих. Приподнимаю голову, оглядываюсь. Товарищам велю не двигаться, а сам ползком подбираюсь к раненому, чтобы оттащить его в овраг. Убит. Ставлю знак «Здесь мины» и ползу назад.

Идём в обход. На каждом шагу теперь ждём взрыва. Я уже ничего не слышу, всё внимание сосредоточено на земле. Обогнув село, выбираемся на противоположную сторону оврага. Немного успокаиваюсь, кажется, минное поле пройдено. В нас никто не стреляет, тогда как на дальнем конце села перестрелка не смолкает ни на минуту.

Вон, на церковной колокольне, похоже, засел пулемётчик. Не он ли стрелял в нас? Слышно, как где-то недалеко заводят машины. Неужели бежать собираются? Надо перерезать им дорогу. Теперь закладывать мины будем мы.

Бежим к дороге. Вот и последние дома. Потянуло дымом – разгорается пожар, гитлеровцы успели поджечь село. А танков нет как нет. Подбиты? Не успел я так подумать, как вдали показался танк. С криком «ура» бежим ему навстречу. Поравнявшись с нами, машина остановилась. Мы показали на колокольню, где засел пулемётчик, танкисты повернули к ней.

Теперь перевес был на нашей стороне: мы смело атаковали врага. Оказавшись меж двух огней, гитлеровцы не смогли оказать серьёзного сопротивления.

После боя минёры-разведчики расположились на лесной опушке, в разбитых немецкой артиллерией домах.

Выйдя из помещения, прислушался: шум и грохот войны для нас привычны, а тишина невольно настораживала. Прошла минута, две – ничто не нарушало глубокого покоя леса. Я улыбнулся: врагу теперь не до наступлений, он хлопочет лишь о том, чтобы как-нибудь удержаться на захваченной земле. А нас одолевают другие заботы. Основательно потрепав фашистов под Москвой, надо теперь подтянуть воинские части, укрепить тылы, наладить пути сообщения. По этой причине наступление на несколько дней было приостановлено. Солдаты тоже немного отдохнут.

Только разведчикам отдыхать некогда. Дни заполнены подготовкой к предстоящим боям. Сегодня впервые обошлось без учений. Тем не менее приказано никуда не отлучаться.

Последнюю неделю держатся морозы, ночью температура падает очень низко. Хорошо хоть много снегу, ветру его уже не сдуть.

Наступая, мы смутно представляли, что делалось за нами, путь лежал только вперёд. Однако бойцы, побывавшие в тылу, уверяли: следом идёт огромное войско – леса и деревни заполнены солдатами, которым не терпится схватиться с врагом. При виде искорёженной немецкой техники, брошенной у дороги, новобранцы обычно кивают понимающе, а у самих в глазах тревога: как там, на фронте, не очень ли страшно? Задавать такие вопросы прямо они, разумеется, не спешат – кому хочется прослыть трусом! – зато рассказы о боях слушают внимательно. Мы, видавшие виды фронтовики, посмеиваемся, глядя на них; ничего, думаем, вот пощипают вас немного, всё и узнаете.

Я докурил папиросу и пошёл в соседний дом к Муниру. Возле двери остановился, не веря своим ушам: звучала… музыка! Смотрю на одетые в иней деревья и кажется: музыка исходит от них. В жизни не приходилось слышать мелодии нежней. Я-то считал, что огрубел на войне. А тут прислушивался к божественным звукам и чувствовал, как оттаивает душа. Ведь это чудо, волшебство какое-то! Вот красота, которая неподвластна гитлеровцам. Ни разрушить, ни сжечь её невозможно! Вон как она торжествует, как плывёт по приумолкнувшему лесу, возносится к солнцу, будит волю к жизни…

Мунир в последнее время чувствовал себя неважно, однако идти в медсанбат отказывался. Я шёл проведать его и проститься. Ночью уходим на задание. Его решено не брать.

Мунир лежал на нижней полке двухъярусных нар и заводил патефон. На бледном, заметно осунувшемся лице задумчивость. В доме один, товарищи куда-то вышли. Увидев меня, он просветлел.

– Вот не думал, что на передовой можно так весело проводить время! – воскликнул я, стараясь придать голосу больше бодрости. – Как ты тут, поправляешься?

– Проходи, Абрек. Я уже давно тебя поджидаю. Слышал, снова в путь-дорожку собираетесь, а я вот, как последний лентяй, на перине валяюсь, – усмехнулся он невесело.

– Поправляйся, работа будет. Музыка-то откуда? – спросил я, желая отвлечь Мунира от грустных мыслей. Я хорошо понимаю его состояние. На его месте, наверное, тоже скис бы. – Красиво! Прямо за душу берёт.

– Не знаю, Абрек, как это у тебя получается, ведь душа-то у тебя из камня, – Мунир улыбнулся. – А это ребята для меня в хозвзводе раздобыли.

– Нет ли татарской пластинки? Что-то на родные напевы потянуло.

– Неужели сандугач вспомнил? – Мунир приподнял правую бровь. – А у меня, признаться, до сих пор нос ломит. Ведь ты меня тогда чуть без носа не оставил. Видно, крепко засела в сердце заноза.

– Прости, – улыбнулся я, – ведь я его самую чуточку пощупал.

– Давай я гранатой так же легонько пощупаю твой, а? – Мунир снова приподнял бровь. Он был рад мне. Настроение у него улучшалось. – Ну и как, пишет она тебе? Спасибо, хоть приветы передавать не забывает. На большее уже не надеемся.

– Пишет, – я не умел скрыть свою радость. Да и как её скроешь?

– Ты, Малик, счастливчик. Хорошая девушка тебя любит. А я не нашёл вовремя подруги. – Лицо Мунира помрачнело. – Ты ведь знаешь, я умел дружить с девушками, а сердца так никому и не преподнёс на блюдечке… А всё ты, вредный Абрек, виноват! Я за несчастный свой нос опасался. Всё думал, как стану по «Швейцарии» какую-нибудь красотку прогуливать, втянут меня в кусты да наподдают опять…

– Ну что ж, бережёного, как говорится, и бог бережёт. Только советую много на эту тему не распространяться, иначе люди не поверят, что ты минёр-разведчик.

– Ерунда. Меня только одно огорчает: соловушки нет у меня.

– Не горюй, твоя соловушка тебе же и достанется. Вот увидишь, пока мы тут воюем, замечательная девушка для тебя подрастёт.

– Так-то оно так, да сейчас тяжело. Представь, что нет у тебя Муслимы. Каково тебе было бы, а? Несладко. В такой войне, как эта, по-моему, только настоящая любовь может помочь человеку выстоять… Видал, каким философом я заделался? Не одному тебе философствовать, мы тоже кое на что годимся. В особенности, когда болеем.

– Да, это ты хорошо сказал. А на вопрос мой всё же не ответил: есть что-нибудь татарское?

– Ладно, слушай.

Мунир завёл патефон и сменил пластинку. Полилась красивая мелодия знакомой песни «Томление». Истомилась душа, соскучилась, истосковалась! Песня всё во мне всколыхнула, перевернула вверх дном…

Мы проиграли пластинку четыре раза подряд. С каждым разом песня будила какие-то новые, доселе неведомые струны души. Никогда не слушал я её с таким наслаждением. Я был счастлив!..

В дом вошёл боец и сказал:

– Товарищ гвардии старший сержант, вас срочно вызывает командир.

Я поднялся, обнял на прощание Мунира и вместе с нарочным поспешил к командиру.

Как я и ожидал, он звал меня, чтобы дать задание.

Дождавшись темноты, отправились. Шестнадцать человек. Все в белых комбинезонах. За плечами тяжёлые вещмешки. В них противотанковые и противопехотные мины, динамит. Идём на лыжах по мягкому снегу, петляя сквозь кустарник, друг за другом в сторону немецкой обороны. Задача ясна: заминировать пути отступления врага, взорвать мосты. До утра надо управиться – ровно в семь наши пойдут в атаку.

Остановились в траншеях на передовых позициях, прислушались. Немцы изредка трещат из автоматов, постреливают ракетами. Это справа, а левее – тишина. Мороз покрепчал – скрипит снег. Нам это не страшно, одежда что надо, а вот у фрица, наверное, зуб на зуб не попадает. На ноги он наматывает тряпьё, голову кутает старыми платками. Может, и автоматом-то трещит для того только, чтобы другие знали: он живой пока, не до смерти окоченел.

Выбравшись из траншеи, снова встаём на лыжи и уходим в ночь. Сверху пялятся на нас звёзды. Здесь более или менее спокойно, сюда мы уже наведывались. Проходит десять минут, двадцать, тридцать. Теперь не слышно автоматов. Бежим ещё полчаса. Вот когда стало тепло. Можно считать, что передний край немецкой обороны преодолели благополучно.

Посыпал снежок. Мы ему рады: буран заровняет наши следы окончательно. Попробуй тогда, разыщи разведчиков!

Выходим на дорогу. Где быть минам противотанковым, а где – противопехотным, известно заранее. Знаем также, какие мосты нужно взорвать. Вокруг ни звука. Не спеша, зарываем в снег противопехотные мины, после, чуть подальше, в узком месте дороги – противотанковые.

С этим справились без лишней суеты. Теперь – к мостам. Предстояло взорвать три моста. Два были почти рядом, а третий в стороне, довольно далеко отсюда. Разделились на две группы. Возле ближних мостов старшим я оставил Панкратова, сам отправился к дальнему. Встретиться условились на опушке леса.

По свежевыпавшему снегу лыжи скользят легко. Ночь долгая, но время надо беречь. Ещё не известно, что у нас впереди. Хотя начало как будто удачное.

До моста добрались за час. Знали: он больше двух первых, и его охраняют. Но сколько мы ни наблюдали, никаких охранников не заметили. Что это? Хитрость? Или часовые просто-напросто сбежали греться. Подождали ещё. Потом, взяв с собой двоих бойцов – остальных оставил для прикрытия, – я спустился под мост. По-прежнему тихо, ничего подозрительного. Аккуратно закладываем ящик с динамитом, заводим механизм. Через полчаса мост разлетится. Выбравшись на берег, вздыхаем с облегчением.

Однако где же немцы? Враг не так глуп, чтобы бросать такой мост на произвол судьбы.

Ждём на краю леса, спрятавшись за деревьями. Кажется, прошла целая вечность, а взрыва нет. Неужели что-нибудь напутали в темноте? Смотрю на светящиеся часы. Оказывается, в запасе целых пять минут.

Отсюда мост едва различается. Там никаких признаков жизни.

– Товарищ гвардии старший сержант! – шепчет один разведчик. – Смотрите, кажется, часовой.

Теперь и я вижу. Вот он, не спеша, подошёл к мосту. Только бы следов не заметил. И буран улёгся.

Внезапно раздался сильнейший грохот. В небо рванулся столб пламени. Мы на радостях бросились обниматься.

Назад летим, как птицы: тяжёлого груза на нас нет. Вот когда песни петь во всё горло. Кажется, что лес тоже поёт. И мелодия как будто знакомая. Чу, да это же «Томление»! Вижу перед собой улыбающуюся Муслиму, и от этого на душе становится ещё радостней.

Так добежали до своих. Они слышали взрыв, поздравляют нас.

– А как у вас дела? – спрашиваю.

Вместо ответа друг за другом прогремели два взрыва. Жму товарищам руки.

Снова пошёл снег. Немного потеплело. А, может, после быстрого бега только показалось, что потеплело?

В разведке трудно сказать, какая опасность вас подстерегает и где она. Пробираясь краем низины, мы внезапно угодили под огонь. На западном склоне видна какая-то деревня. Там гитлеровцы подняли тревогу, открыли беспорядочную пальбу. Нас взяли в кольцо. Дело плохо: деваться некуда. Мы заняли круговую оборону, приняли бой. Силы явно неравны. Утром наши пойдут в наступление. Хорошо бы продержаться несколько часов.

На белом снегу отчётливо виден каждый гитлеровец. Их не одна сотня, а нас всего шестнадцать. Но мы не испугались. За полчаса уложили двадцать, а то и тридцать фашистов. Враг, похоже, собирается воспользоваться своим численным превосходством и взять нас живьём. Не выйдет!

Приметив группу подступавших к нам врагов, Панкратов метнул гранату, я по одному расстреливаю их из автомата. Другие тоже не зевают, бьют без промаха.

Но нет, не дождался я своих – пуля пробила мне грудь. Теряя сознание, я слышал, как Панкратов сообщил по цепочке о том, что я ранен, и приказал прочим раненым по возможности ползти вниз по откосу. Что было после, я не знаю…

Очнулся я на полу в какой-то незнакомой избе. Светало, окна окрасились в сероватый цвет. Рядом Панкратов. Сначала я не узнал его, так он был изувечен, догадался лишь по голосу. На столе керосиновая лампа. Где мы – не могу понять. Сознание то возвращается ко мне, то я снова проваливаюсь куда-то.

– Гут, гут, – произносит немецкий офицер, склонившись надо мной. – Нам известно, чем вы занимались… Когда советские войска начнут наступление? Какие части воюют против нас?

Я молчал.

На столе какие-то склянки. Кажется, они немало потрудились, чтобы привести меня в чувство. Панкратов стонал, похоже, его долго мучили.

– Ваш товарищ всё нам рассказал, – продолжал гитлеровец мягко. – Не хотите ли подтвердить его показания? Подумайте. Если хотите жить, расскажите нам всё.

– Мы Родину не продаём, – сказал Панкратов внятно.

– Что, что?! – гитлеровец приблизился к Панкратову, но тот затих. Видно, потерял сознание.

«Значит, не сказал!» – подумал я. Ничего другого от Панкратова я и не ожидал.

– Мы верны Родине! – сказал я. Мне показалось, что после моих слов Панкратов шевельнулся.

– Когда русские пойдут в наступление? Время? Ну, быстро говори!

Вопросы гитлеровца доносились до меня откуда-то издалека, будто эхо, затерявшееся в чёрном тумане. Я молчал. Вдруг тело моё дернулось – к нему приложили раскалённое железо. Вокруг рычали, бранились какие-то голоса. Проваливаясь куда-то, я услышал звуки знакомой песни, перед глазами встала Муслима. Лицо у неё грустное. Чтобы утешить её, я говорю что-то, но в голове разом всё спуталось от нестерпимой боли: меня снова жгли раскалённым железом.

Гитлеровец всё повторял и повторял одни и те же слова, видно, его торопили. Он часто смотрел на часы.

– Смотри, смотри, сволочь, последний твой час настаёт.

Панкратов тихо лежит с закрытыми глазами.

– Будете говорить?! – взвизгнул фашист. – Или мы бросим вас в огонь!

Нас выволокли во двор. Здесь горел огромный костёр.

– Ну! Спрашиваю в последний раз…

Я молчал. Я был далеко, возле Муслимы. «Милый мой Малик, – говорила она, – я так верю в тебя!» Да, да, верь, Муслима. Я не предам!

Я тихонько окликнул гитлеровца.

– Мне трудно говорить, – прошептал я.

Фашист быстро наклонился надо мной. Тогда я собрал остатки сил и плюнул в его мерзкую рожу.

– Собака! – проговорил я.

Гитлеровец выхватил пистолет и выстрелил в меня. Но я всё ещё был жив.

Вдали громом раскатилась канонада нашей артиллерии. Её удары грохотали празднично и торжественно. Гитлеровцы сообразили, в чём дело. Последовала быстрая команда, и нас, двоих советских разведчиков, бросили в бушующее пламя…

Никогда уже не узнаем мы, чем кончилось великое наступление нашей армии под Москвой, как подрывались на заминированном нами поле фашистские танки и солдаты. Не известно нам и то, что одного раненого нашего разведчика подобрали солдаты соседней части, а на месте нашего последнего боя полегло с полсотни вражеских солдат. Склонив обнажённую голову над нашими обгорелыми телами, обо всём этом скажет комиссар. Но ничего уже нам узнать не дано.

Мы шагнули в бессмертие.

Пройдут годы. Пройдёт много, много лет, на земле восторжествует счастье – коммунизм, а нам всё ещё будет девятнадцать. Многие поколения, глядя на воздвигнутые нам памятники, скажут:

– Они жизни не пощадили в борьбе с фашизмом. Это они избавили людей от рабства.

Иной славы нам и не надо.

1968