А теперь я и сам фронтовик. Как-то уж очень быстро свыкся с новой жизнью. Не было у меня и моих сверстников времени ни обучаться подолгу, ни привыкать, да мы как будто не особенно-то и страдали от этого. Скоро и вовсе чувствовали себя так, словно родились в шинелях и пилотках. И язык армии, командиров казался родным, единственным языком. Сапёрно-минёрное дело тоже стало кровным, своим. Может, поначалу всё выглядело иначе, но я рассказываю так, как помню. Есть у молодости удивительное свойство: жизнь она воспринимает по-своему, удостаивая внимания лишь то, что кажется ей нужным и интересным. Вот и я военную жизнь воспринимал как игру, как испытание на выдержку, что ли, будто выполнял задание комсомола или Осоавиахима.

Уже три-четыре недели бои идут день и ночь. Мы потеряли счёт времени. Не знаю, когда ели в последний раз, когда отдыхали. Всё стреляем, ходим в атаки, отступаем; кругом горят леса, с корнями выворачиваются деревья, в небо летят земля и глина. У нас на глазах гибнут города и сёла. А мы зарываем всё новые и новые мины.

Танковые тараны гитлеровцев, как острый нож, режут нашу оборону на части. Отступая, мы минируем за собой дороги. Иногда на них подрываются танки, автомашины, а чаще враг идёт обходными путями. Война ожесточается день ото дня.

Бывает, что некогда в руки газету взять. А между тем «Правда» обращалась со всех страниц к нам, фронтовикам. Пользуясь короткими передышками, политруки и агитаторы зачитывали нам это обращение. Нас просили до конца быть верными присяге. Слушая, я повторял про себя слова священной солдатской клятвы. Задерживая врага на один день и даже на один час, мы приносили Родине неоценимую пользу.

Примерно в середине октября был создан Калининский фронт. Это несколько облегчило положение нашего Западного фронта, позволило собрать основные силы на Можайском, Малоярославецком и Калужском направлениях. Вскоре и здесь завязались кровопролитные битвы.

16-я армия охраняла подступы к городу Малоярославец. Фашисты пытались смять нас, но у них ничего не получилось. За семь дней боёв наши части уничтожили около восемнадцати танков противника, а также очень много пехотинцев. Однако Волоколамск пришлось оставить – фашисты дополнительно ввели в бой большие силы. При свете звёзд мы закладывали на переднем крае мины, рыли траншеи. В горле першило от сухости. Но воды не было. Никогда не думал, что вкусней обыкновенной холодной воды нет ничего на свете!

В последующие дни напряжение войны не только не спало, а напротив, увеличилось, зато к тому времени изменились мы сами. Сказать, что привыкли, было бы неверно, потому что к войне привыкнуть невозможно. Как, скажите, привыкнуть к тому, что верный твой друг, боевой товарищ, с которым ты только что шёл в атаку и громил врага, лежит бездыханный на земле, раскинув руки, словно обнимая её? Вон, летящая с пронзительным воем мина опять несёт кому-то гибель. А мины, которые мы закладываем своими руками? На них подрываются немецкие танки и солдаты, взлетают на воздух мосты. Мы радуемся, видя результаты своих усилий. Но если вдуматься, разве не страшно это? Такова работа минёра. Я вспоминаю пламя в топке отца. Так вот что способен натворить огонь, если дать ему волю!

Итак, я – бывалый воин, всякое повидавший на войне, и могу оценивать то, что вижу, приглядываясь к войне как бы со стороны. Поэтому мне трудно сдержать усмешку, когда политрук или командир начинают хвалить меня, как какого-нибудь старательного мальчика в школе, – смотрите, мол, как мужают наши бойцы. Давно ли Газимов был совсем «зелёным»? А теперь он – бесстрашный воин, и любое задание ему по плечу. Особенно любят ставить меня в пример новобранцам.

И вот настал день, когда меня, Мунира, Панкратова перевели в разведгруппу отдельного сапёрного батальона. А разведка, в какой бы части она ни была, – это уже совсем другое дело. Туда, особенно в жаркое время, берут только самых испытанных и отважных.

Порой после жестоких схваток под сильным натиском противника мы отходим, но лишь на несколько сот метров, в крайности, на один-два километра. Дальше нельзя, как бы ни было трудно, как ни велики потери, ведь за нами стояла Москва! Врагу не видать её как своих ушей. Это клятва всех нас, советских воинов, Родине.

Да, мы отступали, но только затем, чтобы на другой же день или той же ночью вернуть изъязвлённую осколками и взрывами землю назад, делая для этого невозможное. Иногда крошечная территория по пять-шесть раз переходила из рук в руки, а то и больше. Какая-нибудь незначительная высотка или выжженная деревенька заслоняли собой весь мир, словно это «пуп земли», и от того, быть ему у нас или нет, зависела судьба всей страны.

Ещё в первых боях, во время бесчисленных контратак я увидел улепётывающего фрица. Враг бежит! Спесивый, избалованный победами, уверовавший в свою неодолимость, вечно рвущийся вперёд фашист сверкает пятками! Оказывается, он только за танками такой герой, а без них… Этот гитлеровец остался у меня в памяти, возможно, потому, что я видел такое впервые.

– Вон как ты, удрать, значит, вздумал? – закричал я. – Врёшь, не выйдет! Сперва поцелуй-ка землю, которую поганил, да попроси у неё прощения!

Я вскочил во весь рост и выстрелил. Фриц внезапно остановился, выронил из рук автомат, потом отвёл плечи назад, вроде потянулся, и рухнул вниз лицом. А у меня после того случая будто крылья выросли.

Война разгоралась. Разведчики ночи напролёт не знали покоя. Впрочем, подразделения тоже всё смелее стали ходить в ночные атаки. Немцы наших ночных налётов не выдерживали. Днём они воевали люто – у них мощная артиллерия, танки, самолёты, нам порой приходилось туго, ну а ночь – это наше время. Тут мы сильнее.

Под Москвой мы не только учились воевать, но и перестали бояться врага, его танков.

Близились октябрьские торжества. И чем меньше времени до них оставалось, тем яростнее становились бои. Враг поставил перед собой цель овладеть Москвой до наступления холодов и перестал считаться с потерями. Но и наша ярость не знала предела. От прежних мальчиков, которым кружили головы юность, весна, любовь, ничего не осталось. Думаю, люди будущего не раз задумаются и разведут руками, не понимая, откуда брали мы силы и мужество. У рта появились первые морщины, взгляд стал суров. Мы поднимаемся в атаку за одну секунду и дерёмся насмерть.

Сегодня идём на первое своё задание – предстоит взять «языка», а заодно выявить расположение вражеской обороны. На этом участке стоим уже несколько дней. Гитлеровцы попробовали атаковать нас, но напоролись на железный кулак и залегли, перейдя в оборону. Теперь они укрепляют свой передний край. Кто может дать нам полные сведения об этом? Конечно же, немецкий сапёр. Нам известно было даже, где его нужно искать.

В разведку отправились вчетвером: я, Панкратов, Мунир и ещё один товарищ. Осторожно пробрались во вражеский тыл и залегли возле избы, где располагались сапёры. Впереди Панкратов. В двадцати-тридцати метрах от нас прохаживается немецкий часовой. Пройдёт с десяток шагов, остановится и смотрит на реку. Там у берега кустарник. Это беспокоит гитлеровца. Но при свете луны кустарник хорошо просматривается, видна даже блестящая поверхность узкой речки за ним.

Говорят, луна – спутница влюблённых. Я этого не знаю, гулять при ней мне не пришлось. Но сейчас мы проклинаем луну. И если бы было возможно, с радостью взял бы её на мушку. Тем более, что в штабе предвещали тёмную ночь с дождём, а оказалось всё наоборот. Теперь, пожалуй, и ноги отсюда не унесёшь. Эх, хоть фрица хлопнуть, а там будь, что будет. Я уж начал было подтягивать к себе автомат, но Панкратов, разгадав мои мысли, положил на него ладонь, мол, не озоруй!

Меня беспокоила не столько рискованность нашего положения, сколько наглое похаживание фашиста. Вон ведь как гордо выпятил грудь, чужак, будто явился сюда навечно и никого не боится.

Жест Панкратова отрезвил меня: ведь в штабе с нетерпением ждут наших донесений и «языка». Начштаба сказал, провожая: «Я верю в вас, ребята».

А гитлеровец всё похаживал. Я смотрел на него, стиснув зубы. «Ничего, гад, – думал я, – завтра или позже тебе всё равно каюк. Не уйдёшь от пули!»

Смена часовых. Теперь должно быть часа три ночи.

Вскоре небо заволокли невесть откуда наплывшие тучи. Это уже хорошо, нам это на руку!

Новый часовой припадает на левую ногу – видно, был ранен. Глядит на деревню, сгоревшую чуть ли не дотла. Смотри, смотри, выродок проклятый, ты нам ещё ответишь за всё! О-о, да он никак задремал! Вздрогнул, как по сигналу, подняв голову, огляделся. Не заметив ничего подозрительного, сделал несколько шагов и, похоже, опять заснул – покачивается, стоя на месте.

Мы с Панкратовым переглядываемся. Пора! И луна нырнула за облако, и фриц повернулся спиной к нам, очень хорошо. Сердце стучит так громко, что его, кажется, может услышать враг.

Ползём. Я вскакиваю и, зажав часовому рот, сбиваю его с ног, фриц дрыгается, пытается кричать, укусить меня за руку, но, увидев у своего горла кинжал, перестаёт сопротивляться. Затыкаем ему рот кляпом, связываем руки – всё проделываем очень быстро, за считанные секунды, потом, уводя немца, скрываемся в темноте. Мунир с напарником прикрывают нас. В случае чего их дело – задержать врага. Добравшись до речки, прислушиваемся. В кустарнике мог залечь враг. При луне, правда, там никого не было, но с тех пор прошло столько времени. Где-то слышен треск автомата, вздымаются к небу белые осветительные ракеты. Но это звуки обычной фронтовой ночи. Осторожно входим в воду. Лодка нам не нужна – в самом глубоком месте вода по колено. Оказавшись на своём берегу, чувствуем большое облегчение.

На вражеской стороне тоже тихо, значит, часового пока не хватились. Спешим. Вот луна снова выскользнула из-за туч. Мы и забыли о ней. Надо прятаться.

Пленный выдохся совсем, упал два раза. Долго раздумывать некогда, живо подхватываем его с двух сторон под руки и припускаемся бегом.

В траншее нас уже поджидали лейтенант разведки и начштаба. Я доложил. Тем временем в траншею спрыгнули и Мунир с четвёртым разведчиком. И тут у немцев поднялась беспорядочная стрельба – проснулись, наконец-то! Что ж, теперь можете палить, сколько влезет!

Начальник штаба расспросил, как прошла операция, и велел лейтенанту увести фрица, которого от страха бил озноб.

Мы прилегли на нарах. Усталое тело нуждалось в отдыхе. Казалось, уснём, как только закроем глаза. Но нервы всё ещё возбуждены, сон не шёл. Мысли мои перекинулись к Муслиме. Какое счастье, что она есть на свете, что после трудных и опасных дел в редкие минуты отдыха я могу говорить с ней, любоваться ею, оживив в своей памяти милый образ. Не будь её, я был бы, наверное, очень несчастлив. В моих думах образ Муслимы сливался с образом Родины, и я принимался горячо заверять её, что всегда безжалостно буду уничтожать подлого врага. С именем Муслимы на устах ходил я в сражения, выходил из боя. Когда стычка с врагом кончалась удачей, я смеялся, ища одобрения в её голубых глазах, ну, а в случае неудачи – такое на войне тоже частенько бывало, – старался не смотреть на Муслиму, образ которой всегда носил в сердце. Зато в следующем бою дрался с удвоенной яростью, и не было от меня фашистам никакого спуска. Уж они должны меня хорошо помнить: только в единственном случае – когда нужно было взять «языка» – сохранял я им жизнь. А так сердце не ведало жалости к гитлеровцам, я мстил им за отца, за родных, за боевых друзей. Ненависть моя была священна!

Наконец, я уснул и тут же увидел сон. Всё было как наяву. Приснилось мне, будто я снова в Казани, перед самым уходом на фронт – на душе и радостно, и беспокойно. Бегу к Муслиме, смотрю на её окно. И тут она, словно того только и ждала, распахнула его мне навстречу. Я машу ей рукой – иди сюда, мне нужно сказать тебе что-то. Муслима выбегает во двор, я со всех ног кидаюсь к ней и, не переводя дыхания, выпаливаю:

– Муслима, я на фронт ухожу!

Она вздрагивает и поднимает на меня широко раскрытые глаза. А я тороплюсь выложить всё:

– Ты не бойся, Мунир со мной будет. Ничего с нами не случится, а фашистам достанется от нас. Вот увидишь.

– Пожалуйста, не говори так, Малик. Война – это же… Ты посмотри, сколько раненых везут к нам в госпиталь. Так жалко их, – произносит Муслима.

Вижу по её глазам, она не верит мне. Всё, что я говорю, кажется пустым бахвальством. Как, какие слова найти, чтобы поверила?

– Я ведь на самом деле ухожу, – повторяю я тихо. – Вот, пришёл проститься…

Кажется, поверила.

– Когда? – спрашивает дрожащим голосом.

Муслима впервые берёт меня под руку, и мы направляемся в ближайший сквер. На улице светятся огни, много прохожих. Муслима вытирает глаза.

– Не надо, не плачь, Муслима, – утешаю её, – пусть лучше враги наши плачут.

Девушка смотрит на меня, и в глазах у неё слёзы. Она словно берёт с меня клятву. И я клянусь ей победить врага. Я серьёзен, как не был ещё никогда, чувствую за свои слова большую ответственность. Здесь, в тени сквера, мне открылось в жизни нечто такое, о чём раньше не догадывался. Началось моё перерождение, окончательно разобраться в котором я смог в огне войны.

Сон мой странным образом переплетался с явью. Я будто и не спал вовсе.

Мы действительно простились в сквере. В тот вечер я окончательно убедился, что Муслима – родной мне человек, что она нисколько во мне не сомневается, и ничто нас не разделяет. Но я всё равно боялся притронуться к её рукам, словно прикосновение могло осквернить их.

Возможно, подобная щепетильность большого и грубоватого на вид парня кому-то покажется смешной. Что это за мужчина, скажет он, если не может, как медведь, сгрести девушку в объятия? Признаться, такие люди внушают мне брезгливость. Что понимают они в истинной любви? Муслима для меня была воплощением чистоты.

В тот вечер мы долго сидели на лавочке, разговорам и мечтам, казалось, не будет конца. Завтрашний день, отъезд – всё вылетело из головы. Мы плыли в розовом тумане. Как это прекрасно! Муслима рядом. Она положила мягкие руки на мои ладони. Положила сама, а я, переполненный нежностью, не смею пошевелиться, их тепло кружит мне голову…