Вот так, через муки и своё взбалмошное мальчишество шёл я к большой любви. Как это принято говорить, она затмила собой и солнце, и луну! Теперь я ни минуты не мог прожить, не думая о Муслиме. И днём, и ночью девчонка неизменно была в моём сердце. Я только и делал, что всюду выводил её имя – на страницах тетрадей, учебников, на песке – и тут же старательно зачёркивал, стирал его, чтобы ни одна душа не могла догадаться. Между тем в мыслях, мечтах моих не было никакой системы, порядка, только путаница и горячность одна. Я точно не помню теперь, что делал, что говорил в те дни. Однако чем бы я ни занимался, ощущение радости не оставляло меня, словно вокруг прыгали и кувыркались солнечные зайчики.

– Ну, Абрек, – смеясь, сказал мне однажды Мунир, – с тебя новый нос причитается. Вот пойду и заявлю в милицию. Смотри, что ты наделал – он у меня кривой стал. А был прямой, красивый, даже важный, совсем как тот, что у Тукая в стихе… Два дня дома просидел, высунуться страшно было.

– Вот и хорошо, – сказал я сухо, – надо бы тебе ещё добавить, чтобы возле чужих девушек поменьше крутился.

– Что я слышу! – вскрикнул Мунир, вскинув по привычке одну бровь. – А я не знал, что Муслима – твоя девушка! Надо было, друг, раньше предупредить.

– Вот я и сказал.

– Да, сказал его величеству носу. Он, бедняга, теперь долго помнить будет! – Мунир обнял меня за плечи. – Ты что же, о девушках со мной только так разговаривать собираешься? Молодец, хвалю!

Дней через десять помирились мы с Муслимой, помог всё тот же Мунир. В тот вечер он балагурил, дурачился больше обычного, я снова насторожился.

– Взгляни, Муслима, на мой нос, – сказал он. – Вначале он, как у всех нормальных людей, был вполне прямой. А вот этот Абрек, – он ткнул в меня пальцем, – свернул его, чтобы я не заглядывался на чужих девушек. Теперь только завижу издали хорошенькую девушку, как тут же ворочу нос. А ты, небось, думала, что я зазнался, да?

Я ожидал, что столь бесцеремонное объяснение рассердит Муслиму, а она взглянула на беспечное лицо Мунира, потом перевела голубые глаза на меня, красного, виновато понурившегося, и неожиданно фыркнула.

– Да, ты вот смеёшься, тебе весело, а я без единственной рубахи остался да ещё от мамы нагоняй схлопотал, – пожаловался Мунир, а сам незаметно подмигнул мне.

Тогда я ещё раз убедился: Мунир – истинный друг. За глупейшую проделку во дворе я не слышал от него ни единого злого слова, и в милицию он, понятно, не ходил, и вообще, про этот случай, кроме Муслимы, не узнал никто. Простачком же прикидывался только для того, чтобы не уронить себя в глазах девушки. О своих чувствах к Муслиме он не заикнулся ни разу. А если кто-нибудь заводил об этом разговор, Мунир, как всегда, отшучивался. Он был верен нашей дружбе.

Как-то раз мы вышли из спортзала раньше обычного. Был тёплый июньский вечер, полный запахов цветов. Разве могли мы тогда подумать, что это последние дни беспечной нашей юности, кружившей нам головы, точно хмель? Всё было как обычно: по улицам, заливаясь звонками, неслись трамваи, люди, смеясь, спешили куда-то. За коваными изгородями скверов цвели ровно постриженные кусты акации. У входа в парк культуры из репродуктора, что примостился на высокой арке, украшенной трепетными флажками, лилась весёлая музыка. Ничто не тревожило душу: на всём была печать покоя. Пожилые отдыхали на скамейках во дворах и скверах, а нам, не ведающим огорчений и не знающим устали, всё нипочём! Каждому по семнадцать, и мы можем всё, даже звезду достать с неба. О меньшем и не мечтаем. Ещё в детстве я слышал, что у сказочного джигита вместо сердца – взнузданный конь-огонь Чаптар с шелковистой белой гривой. Ребёнком не понимал, что это значит. Теперь точно знал: это сущая правда!

– А не пойти ли нам в парк? – предложил я.

Мунир потрогал нос.

– Идите, – сказал он, смеясь, – а я, пожалуй, поостерегусь! Кто знает, какие новые испытания ждут меня там?

– Да ладно тебе, Мунир, – попросила Муслима, чуточку зарумянившись, – не говори глупостей. Немного погуляем и по домам, правда, Малик?

Я посмотрел в смеющиеся глаза Мунира. Они будто говорили: где двое, третий – лишний. А ведь ой правильно соображает, шельма! И где только опыта набрался? Но юность благородна и великодушна.

– Да он просто мамы боится! – пошутил я, помогая Муниру решиться.

– Ты совершенно прав, Абрек, – тут же нашёлся он. – Ладно, вы пока покружите тут по парку, да на голубые звёздочки поглядывать не забывайте. Это тоже полезно бывает. Ну, а я потопал. Ауфидерзеен!

Мунир помахал нам рукой и ушёл. Мы с Муслимой пересекли улицу и направились к арке. Мне очень хотелось взять её под руку, но разве я мог решиться на подобную вольность? Я вздрагивал даже от случайного прикосновения к ней. Она, кажется, также испытывала неловкость, потому что прятала от меня свои чудесные, сияющие глаза. Чтобы скрыть смущение, мы оба, не умолкая, несли какой-то вздор и много смеялись. Разговор вертелся больше вокруг школы – темы, для нас самой доступной. Вспомнили про экзамены. Я храбрился, говоря, что нисколько не боюсь их.

– А я боюсь, – призналась Муслима, глядя себе под ноги. – Вроде и знаю всё, а трушу. Девчонки вообще большие трусихи, правда, Малик?

А мне почему-то казалось, что Муслима вовсе так не думает, просто наговаривает на себя. Я знал, что она очень смелая. Или это любовь моя, подняв её до небес, наделила качествами, ей не свойственными? Муслима не выделялась среди прочих девушек ни внешностью, ни ростом. И всё же я был от неё в восторге. Мне нравились её волосы, глаза (в то время как раз всюду звучала модная песенка про голубые глаза, и мне казалось, что это про Муслиму), стройная шея, тонкая, стянутая широким поясом талия, белые тапочки. Словом, всё-всё в ней было мило, необыкновенно. И конечно, ни одна девушка на свете не могла поспорить с Муслимой во вкусе. Муслима была для меня бесценной розой, каждый лепесток которой – верх совершенства.

В парке людно. Но в густой тени деревьев дышалось легко, тут как-то забывалось о гуляющей рядом толпе. Мы всё больше удалялись от центра – тянуло в тишину, поближе к природе. Присели под высокой сосной на краю обрыва, смотрим на Казанку. Внизу улица Подлужная, дома на ней невысокие, в один-два этажа, по большей части деревянные, всюду сады. А за садами – река. Она блещет в лучах заходящего солнца.

– Малик, – сказала Муслима, задумчиво следя глазами за белым парусом, скользившим по воде, – ты в самом деле ударил Мунира? Неужели ты такой ревнивый? Как Отелло? А если бы он обиделся? Мне кажется, что дружбу надо ценить.

– Мунир на меня не обидится! – засмеялся я.

– Почему? Выходит, он такой хороший?

– Ага.

– Что значит это «ага»? Если он хороший, тогда за что ты ударил его? Выходит, можешь избить человека просто так, ни за что?

Да, я каждому готов был показать, кто такой Абрек, не только Муниру, – пусть бы только попробовали притронуться к Муслиме. Я вспомнил клятву, которую дал себе, сидя на верхушке дерева, и улыбнулся. У меня чесался язык сказать: «Я никому не отдам тебя!» Но как такое скажешь? Драться за неё – пожалуйста, тут ничто не могло бы меня остановить, но признаться… Нет, на это я решительно не был способен.

– А пусть не тянут руки, – сказал я упрямо. Думал же я в это время примерно так: «Пусть их будет пятеро, пусть хоть целый десяток, я всё равно никому не отдам тебя!»

Муслима мягко засмеялась. Потом сказала:

– Эх ты, глупый Абрек! – и в голосе её я услышал одобрение.

Мне вдруг стало необыкновенно хорошо, я чувствовал себя прямо-таки счастливым. А как же? Ведь меня понимали с полуслова! Я рос в собственных глазах.

Стемнело. Муслима сидела рядом. Я ощущал её дыхание, тепло. Эх, прижать бы её к груди, расцеловать, наговорить кучу клятв! А я не смею даже дотронуться до неё. Мы перекидываемся нам одним понятными фразами.

Однако пора. Месяц сиял в вышине, перемигивались звёзды. Я вскочил первым.

– Ой, не могу встать, – засмеялась Муслима, – ноги затекли. Помоги мне.

Я протянул руку. Она ухватилась и легко поднялась. Но ладонь мою уже не отпускала. Мы шли, держась за кончики пальцев. В парке в эти часы тесно, но мы никого не замечали вокруг. Я не узнавал себя – шутки, смешные истории так и сыпались у меня с языка, откуда что бралось. Ну, в точности тот чудак, которого не разговорить за три копейки и не остановить за пять. А Муслима охотно меня слушала и смеялась над каждой глупостью. Она смеялась до самого дома, даже когда шла по двору. Я чувствовал себя на седьмом небе.

Окна в квартире Муслимы были распахнуты, в комнатах горел свет. Я стал ждать, не покажется ли она в окне. Правда, мы так не договаривались, но когда же сердце подводило влюблённого? И в самом деле, едва появившись в дверях, Муслима тотчас поспешила к раскрытому окну и, делая вид, будто поправляет штору, махнула мне рукой. А я только того и ждал. Ах, как хотелось, чтобы дни, наполненные любовью, радостью, никогда не кончались. Но получилось иначе. Вскоре началась Великая Отечественная война.

Война сразу же всё перевернула в нашей жизни. В первую неделю на фронт ушёл отец. На пункт сбора мы провожали его всей семьёй. В тот день видели его в последний раз. Не знали мы, что уже через месяц получим печальную весть: «Отец ваш отдал жизнь за Родину…» Мама тихонько плакала, рыдала сестра, а я, теперь единственный в доме мужчина, не мог позволить себе такую слабость. Но и мне было очень горько. Я почему-то верил, что отец, умевший управлять огнём в мирное время, не испугается его и на фронте, и там заставит покориться.

Я много думал об отце. Товарищи писали, что был он настоящим героем. Хотелось представить его таким, но я не мог. Отец навсегда остался в памяти простым истопником, хлопотавшим, чтобы всем было тепло. Он в жизни не повысил голоса, даже озорных детей не ругал, никогда никого не ударил, обидеть человека считал величайшим грехом. Единственное «геройство», на которое он был способен, так это немного прихвастнуть при случае – и то после рюмочки… В обстановке войны я могу представить его только в обозе. Ведь и лет ему было немало. И чтобы такой человек проявлял «чудеса храбрости»?

А что, если человек, защищая родную землю, от неё же берет силу? Или ненависть к врагу преображает его?

Я вижу отца на сборном пункте. Он спокоен. Никогда не забыть мне его последних слов:

– А что, ведь я служил когда-то, ружьё в руках держать умею, – говорил он неспешно. – И потом нам, рабочим людям, бояться не приходится, работа, она всюду работа. Война – это тоже работа, хотя и нелёгкая. За меня не тревожьтесь. Жив останусь – вернусь после победы. Дай-то аллах свидеться нам в радости. Ты, мать, доглядывай за детьми, им после нас жить. Пусть ведут себя достойно. Иные людишки в лихое время голову теряют, неладное творить начинают. А война, она ведь не вечная. Один только труд на земле вечный.

Если бы мне довелось жить дольше, я бы, возможно, глубже постиг смысл последних родительских наставлений. И всё же в память врезалось каждое слово. В тылу и позднее, когда сам стал солдатом, я часто размышлял об этом. Много ли на это нужно времени? Порой довольно бывает и доли секунды, чтобы передумать всё.

В день проводов отца я ещё не успел по-настоящему прочувствовать войну, всё ещё жил в прежней жизни. Когда в толпе на сборном пункте я увидел Муслиму, которая держала под руку какого-то мужчину, у меня потемнело в глазах. Я укрылся за толстым деревом и стал наблюдать. Муслима, похоже, плакала, глаза её покраснели. Она улыбалась, но над головой её, казалось, стоит облачко грусти, глаза глядят печально. Мужчине лет тридцать. С другой стороны к нему прильнула пожилая женщина с седеющими волосами. Она часто прикладывала к глазам платок. По-видимому, это его мать. Мобилизованного провожало человек десять, в том числе трое или четверо мужчин. В обступившей со всех сторон толпе играли на гармошке, пели, были и пьяные. А эти трезвые.

На душе у меня скребли кошки. Будь иная обстановка, я, не задумываясь, отвёл бы Муслиму в сторонку и потребовал объяснения. Только помня, по какому случаю мы здесь, я сдержался. Отбывающим велят пройти во двор. Я побежал к отцу.

Народу у ворот скопилось видимо-невидимо. Простившись с нами, отец с трудом протиснулся внутрь. Мы остались по эту сторону ворот. Я огляделся. Муслимы и её спутников не было. Впрочем, в этом людском море трудно отыскать человека.

Сестра взяла плачущую маму под руку и прижалась к ней. Я вывел их из толпы.

– Теперь можно и домой, – сказал я, – отца всё равно уже не выпустят, и нам войти не позволят.

– Погоди, сынок, – попросила мама, – давай ещё немного постоим.

Она всё на что-то надеялась. Я не стал спорить.

– Ну, тогда вы стойте здесь, а я влезу на забор. Может, оттуда увижу.

– Ох, сынок, – испугалась мама, – ведь нельзя, наверное, на забор-то. Заругают, смотри.

Я обнял её, успокаивая, и пошёл к забору. А сам всё глядел по сторонам, не промелькнёт ли где Муслима. Народу очень много, все возбуждены, что-то громко втолковывают друг другу. Молодёжь пытается вскарабкаться на забор, но он так высок, что ни у кого ничего не получается. И как назло, ни одной вырванной доски. А в щёлку что увидишь? Я бегаю вдоль забора, отыскивая подходящее место. Один парень каким-то чудом забрался на него. Я спросил:

– Ну как, видно что-нибудь?

– Нет. Все они далеко отсюда, во-он там. Здесь мало кто ходит.

Я стал проталкиваться в том направлении, куда показал парень, но влезть всё же не мог. Тогда я сказал одному здоровому малому:

– Полезай ко мне на плечи, а после я к тебе.

– Давай, – обрадовался он и в одно мгновенье взлетел наверх.

Человек, которого он хотел повидать, оказался тут же, у забора. Они быстро переговорили, и парень спрыгнул на землю.

– Давай скорее, – сказал он мне, подставляя плечи, – спешу я.

Я занёс ногу ему на плечо. Дальнейшее было пустяковым делом.

Во дворе сборного пункта мужчин тьма. Прошло время, пока я смог отыскать глазами отца. Мы поговорили. Тут и мама с сестрёнкой ко мне пробились. Благодаря мне мама с отцом тоже хорошо побеседовали, хотя стояли по обе стороны забора. И сестрёнка сказала отцу всё, что хотела сказать. Во время разговора я невольно искал глазами незнакомца, которого провожала Муслима. Ага, вот он. То ли на этот раз лицо его было по-другому освещено, то ли я вгляделся внимательней, только я узнал этого человека. Это же преподаватель совпартшколы, муж старшей сестры Муслимы! На голове у него всегда шапка русых кудрей, а теперь обрит наголо. И одежда непривычная. Когда был внизу, мама сказала:

– Пойдём, сынок, домой. Вечерком, может, ещё наведаешься, отцу горяченького снесёшь.

– Ладно, мама. Вы идите пока, я мигом догоню. – И бросился разыскивать Муслиму.

Они стояли у самых ворот. Муслима поддерживала седеющую женщину под руку. Возле них никого не было. Наверное, разошлись по домам.

– А я видел мужа твоей сестры, – сообщил я Муслиме.

– Где? – встрепенулась её спутница.

– С забора. Он там, во дворе.

Женщина принялась дотошно выспрашивать, как там за забором, словно речь шла не о дворе, что находится рядом, а о неведомой заморской стране. Это меня немного смешило. Муслима подмигнула мне незаметно и спросила:

– А что ты здесь делаешь, Малик?

Я понял, что она приметила меня давно, но не хотела, чтобы её спутница догадалась об этом.

– Мы отца провожали, – сказал я, потупясь.

– Так вашего отца тоже взяли? – подхватила женщина. – Наверное, ему, бедняге, ох как нелегко было с вами расставаться. А у нас сноха в роддоме лежит, проводить мужа не смогла. Ребёночка в окошке только и видел. Что поделаешь, всем нам теперь потребуется очень много терпения.

Муслима смотрела на меня печально, в глазах у неё были слёзы. Чтобы не расплакаться, она не стала меня ни о чём спрашивать. Зато пожилая женщина оказалась слишком уж разговорчивой.

– А ты что же, сынок, – поинтересовалась она, – с нашей Муслимой учишься?

Муслима кивнула мне.

– Да, апа, – соврал я.

– Ах, злодей Гитлер, – всхлипнула вдруг женщина, – чтоб провалиться ему, проклятому! Сколько отцов у деток отнял, сколько матерей без милых сыночков оставил. Накажи его, о аллах, не посылай ему удачи!